во тьме». Герой этого рассказа – Альберт Уилмарт – выступает одним из ведущих персонажей. Забавно отмечать, что Уилмарт, похоже, срисован с Лавкрафта. Лейбер, конечно же, никогда не встречался лицом к лицу с Лавкрафтом. Однако к тому моменту он был достаточно осведомлен об обстоятельствах жизни и привычках Лавкрафта, чтобы обыграть его характерные черты:

Это [был]… высокий молодой человек, усохший как труп, всегда двигавшийся с нервозной поспешностью, со вздернутыми плечами. Он отличался вытянутым подбородком и бледным лицом. Черные круги под глазами придавали ему вид одержимого, будто бы он вечно находился под спудом какой-то ноши, о которой он не упоминал. Он казался поразительно начитанным и много сделал, чтобы побудить и углубить мой интерес к поэзии (290).

Рассказчик – Георг Рейтер Фишер – даже подмечает в какой-то момент Уилмарту: «А ведь знаешь, меня осенила нелепая идея, будто бы я и он [Лавкрафт] – один и тот же человек» (310). Сам Лавкрафт как отдельный персонаж играет незначительную роль в истории. В свою очередь, Фишер, чье имя слагается из имени и фамилии друзей Лейбера (Георга Манна и Гарри Фишера; а второе имя – отсылка к самому Лейберу), явно призван изображать автора. Соответственно, сюжет – Уилмарт выступает в некотором роде наставником Фишера по части поиска тайного знания, что отображает период непродолжительного ученичества молодого Лейбера у Лавкрафта.

Однако «Глубинный ужас» – далеко не просто подражание. Автор стремится воспроизвести богатые краски лучших историй Лавкрафта и, возможно, показать, что проработанные образы героев вполне уживаются с общим космицизмом Лавкрафта. Максимально упрощая, отметим, что Фишера одновременно влекут и отталкивают космические силы, поселившиеся у него под домом в южной части Калифорнии. И монологи от первого лица демонстрируют, как существенно – и при полном неведении героя! – эти силы на протяжении всей жизни влияли на его мировоззрение и направляли его действия вплоть до ужасной кончины. Лейбер в данном случае вдохновляется рядом сюжетов Лавкрафта: способностью Ктулху контролировать сны («Зов Ктулху»), потенциальной готовностью отдаться нелюдям («Мгла над Иннсмутом»), всепоглощающим стремлением к научному знанию перед лицом личной опасности («Шепчущий во тьме», «Хребты безумия»). И в результате мы получаем рассказ, где присутствует гораздо больший элемент психологического анализа, чем Лавкрафт когда-либо допускал в собственных работах.

В некоторой степени «Глубинный ужас» можно воспринять как попытку Лейбера «переписать» «Шепчущего во тьме», чтобы произведение в большей степени было посвящено «реальному миру» и «настоящим людям». Одно из критических замечаний Лейбера по поводу повести Лавкрафта сводилось к тому, что Уилмарт очень легковерен. Потенциально этот комментарий свидетельствует об общей неудовлетворенности Лейбера тем, как Лавкрафт описывал людей в своих произведениях. Мы не можем адресовать подобные комментарии «Глубинному ужасу». Медленное подпадание как Фишера, так и Уилмарта под физическое и ментальное воздействие космических созданий прописано тщательно и с глубоким знанием психологии. У Лавкрафта Уилмарт краткое время осмысляет перспективу обретения космических истин: «Сбросить сводящие с ума утомительные оковы времени, пространства и природные законы, стать частью обширного запределья, сблизиться с темными и бездонными тайнами бесконечного и конечного – наверняка подобные вещи достойны риска распрощаться с жизнью, душой и рассудком!» (CF 2.501). Однако в конечном счете герой отступает и возвращается в безопасную гавань человеческого мира. У Лейбера же сам вопрос о том, сдаваться или нет нелюдям, – пустой звук. Сознание Фишера давно захвачено космическими существами. Лейберу удалось – и здесь, и, если честно, на протяжении всего творчества – отделаться от простой дихотомии «внешнего» и «внутреннего» ужаса. Автор показывает, что оба вида ужаса вполне могут загадочным и пронзительным образом уживаться друг с другом – и обычно так и происходит.

Роберт Блох, еще один из коллег Лавкрафта, вернулся к Мифам в романе «Странные эоны» [393](1978), представляющем собой наиболее вескую дань памяти товарищу во всем творчестве Блоха. Мало кто назовет это произведение шедевром, но его вполне можно включить в список наиболее успешных поздних романов Блоха; для любителей Лавкрафта читать эту историю – вообще одно удовольствие.

«Странные эоны» исходят из простой предпосылки: Лавкрафт описывал действительность, а не создавал вымысел. К такому выводу приходят, разумеется, многие оккультные группы, частично даже заявляющие, будто бы Лавкрафт лично не осознавал истинности своих трудов. Такая точка зрения преобладала среди определенного круга людей еще во время жизни Лавкрафта. Обратим внимание на шуточный комментарий писателя по поводу верований склонного к мистичности Уильяма Ламли: «Мы [кружок лавкрафтовцев] можем думать, будто бы творим вымысел, и можем даже (абсурдная идея!) не верить в то, что пишем, но в конечном счете мы глаголем истину вопреки самим себе, неосознанно служа глашатаями Цаттогве, Крому, Ктулху – и другим славным представителям знати Запределья» (SL 4.271).

Блох умудряется придать этой идее некоторую степень правдоподобности за счет постепенного раскручивания мотива и выдвижения предположения, будто бы Лавкрафт понимал, что писал, и пытался сформулировать некое предупреждение миру. Роман начинается с обнаружения картины, сильно напоминающей полотно, приписываемое Ричарду Аптону Пикману в «Модели Пикмана». Выясняется, что картина принадлежит кисти Ричарда Аптона; тот поддерживал связь с Лавкрафтом и показывал тому в Бостоне свои наиболее впечатляющие произведения. По мере развития сюжета «Странных эонов», события необычайным образом напоминают то, что мы уже могли читать у Лавкрафта, в том числе в «Потаенном ужасе», «Показаниях Рэндольфа Картера» («Глупец! Бекман мертв!» [25]) и «Шепчущем во тьме».

Как вполне следовало ожидать, роман фокусируется на фигуре Ньярлатхотепа – его здесь олицетворяет преподобный Най, темнокожий человек, возглавляющий секту «Звездной мудрости». Поначалу секта кажется лишь одним из множества безвредных культов, которых в Южной Калифорнии пруд пруди. Но вскоре мы понимаем, что Най и его культ не столь уж безобидны: персонажи гибнут один за другим, узнавая слишком много о членах секты. Черпая вдохновение из поэмы в прозе «Ньярлатхотеп», Блох воспринимает Ньярлатхотепа в первую очередь как аватар и даже источник сокрушительного хаоса, готовый уничтожить мир и, возможно, всю Вселенную.

«Странные эоны» – масштабный синтез всех сюжетных линий и тем Лавкрафта. Блох придает элементам Мифов Лавкрафта убедительную целостность: Ньярлатхотеп готовится к возрождению Ктулху посреди Тихого океана; перенос сознания, который Асенат Уэйт практиковала в «Твари на пороге», позволяет члену «Звездной мудрости» обмануть противника в решающий момент; тем же самым образом приходится кстати способность мимикрировать, которая ввела в заблуждение Уилмарта в «Шепчущем во тьме»; героиня, как и Лавиния Уэйтли в «Ужасе в Данвиче», вступает против своей воли в сексуальную связь с одним из Великих древних. На протяжении «Странных эонов» всевозможные герои, в том числе представители мощной тайной структуры при правительстве США, пытаются сорвать планы Ньярлатхотепа, но сами терпят поражение от рук Ньярлатхотепа и его последователей. И развязка истории не приносит нам никакого утешения.

В заключительном