– Позволь задать тебе один вопрос, старик.

У Ладислава задрожали губы, словно он собирался сказать мне что-то оскорбительное, но в конечном счете он решил не раскрывать рот.

– Здесь у людей есть привычка исчезать, но в то же время не исчезать. Тебе что-нибудь об этом известно?

Взгляд Ладислава Таука метнулся влево, затем снова остановился на мне. Он еще сильнее сжал тонкую линию своих губ.

Я посмотрел туда же. Единственным достойным внимания объектом среди этого ландшафта голубой чистостали была непримечательная дверь в стене. Похоже, на всем этаже это была единственная дверь, помимо той, в которую я вошел, и еще двух в дальнем конце, ведущих в кабинеты за стеклянными перегородками.

– О, – сказал я, – ответ там, не так ли?

Старик скривил рот, поэтому я снова приставил дуло ему к подбородку.

– Ты ведь понимаешь, что больше мне не нужен, так? Понимаешь, что я убийца, хладнокровный и бесчувственный, и проделать тебе дыру в черепушке для меня все равно что почесаться. Завтра я о тебе даже не вспомню, старик, а при том, как устроен наш мир, никто другой тоже не вспомнит.

Ладислав Таук облизнул губы, и я почувствовал, что он вынужден был признать справедливость моих слов.

– Понимаю, – сказал он. – Если я покажу вам, что находится за той дверью, как это работает, что в действительности происходит здесь, в Сыаньтанге, вы оставите меня в живых?

– Разумеется, – заверил его я, не выпуская сигарету изо рта. – Не трону ни одного волоса с твоей головы.

– Вы дали слово, – сказал старик, словно человек, привыкший к фальшивым напыщенным речам. – Как настоящий воин: слово чести воина.

Я стиснул зубы.

– Ты слишком дерзкий, Вычеркиватель, и тебе же будет от этого хуже. Конечно, конечно, я тебя не убью. А теперь скорее покажи мне эту долбаную комнату, пока я не передумал.

Ладислав Таук подвел меня к двери, набрал пароль на плоской панели управления сбоку и приложил к ней большой палец. В стене что-то щелкнуло, и дверь открылась. Короткий коридор, та же самая процедура у следующей двери, и внутрь. Мы оказались в круглом помещении, метров пять в поперечнике, пол из стальной сетки, стены такие, словно мы внутри сферы. Зеленая металлическая проволока, вставленная в шов между верхней и нижней половинами сферы, опоясывающий комнату, подсказала мне, что изогнутая поверхность также используется в качестве голографического экрана.

– Прежде чем мы начнем, – сказал я. – Зачем ты этим занимаешься?

– Что зачем? – взметнулись вверх косматые брови.

– Зачем предаешь свою профессию? Превращаешь людей в послушный скот.

– О, вот как? – презрительно фыркнул Ладислав Таук.

– Да, именно так.

Он помолчал, размышляя, и наконец решил высказать все.

– Вы видели мир, в котором мы живем? Люди уже превратились в послушный скот. Они безоговорочно верят самым продажным демагогам. Предпочитают прозрачную ложь игровых симуляций жестокой правде действительности. Гигантские корпорации знают их лучше, чем знают себя они сами. У них нет воли: они покупают то, что им говорят покупать, смотрят то, что им предписано смотреть, ненавидят тех, кого они обучены ненавидеть. Любое новшество, созданное на основе науки о памяти, не изменит ни на йоту жалкую, апатичную глупость обычного человека. Это станет лишь незначительным улучшением всего того, что было прежде.

Я стиснул зубы.

– Я задал вопрос, старый козел. Зачем?

Старик шумно втянул воздух, словно собираясь произнести речь, которую он уже произносил десятки раз.

– Мы настаиваем на том, особенно представители Западного мира, такие, как мы с вами, что существует некая четко обозначенная «личность». Какая-то сущность, которую мы считаем священно-неприкосновенной. Хотя нейронаука больше двухсот пятидесяти лет назад отвергла представление о душе, обитающей в шишковидной железе мозга, – Ладислав прикоснулся пальцем к затылку, – большинство из нас по-прежнему упорно верят в то, что есть какая-то неповторимая сущность, здесь, в нашем мозге, дергающая за рычаги. Почему понятие «я» должно быть определено так четко и примитивно? Мы никогда не предполагали, что личность распространяется на книгу, на фильм, на дневник, на все эти аналоговые технологии, считавшиеся в свое время незаменимыми. Однако все это были лишь формы экзопамяти. Все эти древние устройства наглядно демонстрировали то, что наши воспоминания привязаны не к одним только нейронам головного мозга. Булавка памяти является лишь конечной точкой долгого пути преобразований, продолжавшегося в течение столетий. Память – то самое место, где находится личность человека, его душа, суть того, кем он является, – всегда простиралась за пределы нашего сознания. В своем естественном состоянии память является крайне ненадежным инструментом, часто выходящим из строя. Я занимаюсь совершенствованием личности человека. Здесь я стараюсь усовершенствовать дефектное создание, поднять его из мрака и лжи человеческих воспоминаний. Это эволюция. – При этих словах у него зажглись глаза, словно он сам верил в это.

– О, – сказал я, – значит, ты такой же.

– И какой?

– Сволочь.

Ладислав Таук раскрыл было рот, собираясь возразить; я засунул туда дуло «107-го». У него выпучились глаза.

– Мне кажется, – сказал я, – чем умнее голова, тем более доскональным становится оправдание зла. Ребята, вы что, не даете клятву?

Я убрал автомат, и старик сглотнул, словно стараясь избавить рот от привкуса стали.

– Кто сказал, что это не способ сохранить целостность памяти?

– Все те, кто не сволочи.

Старик равнодушно посмотрел на меня.

– Скоро все это не будет иметь значения, то, что вы думаете. Просто не будет иметь никакого значения.

Я раскрыл было рот, собираясь спросить, почему, но тут у меня завибрировало в кармане. Я достал из него деловую карточку.

«Кьен: атака отражена. Китайцы прислали целую дивизию. Уходи немедленно!»

Я посмотрел на Ладислава Таука.

– Похоже, я напрасно теряю время на такого больного придурка, как ты. Ну-ка, – я кивнул на стену, – включай эту штуковину!

Ладислав Таук отер рот. Он пробормотал вслух несколько слов; сферическая стена поблекла, сменившись покрывшими всю поверхность светящимися экранами, изображающими трехмерные объекты. На каждом экране было движущееся изображение человека, днем или ночью, на отдыхе или на вечеринке, как правило, улыбающегося и со стаканом в руке. Сотни экранов – казалось, они сливаются друг с другом, случайным образом меняясь раз в несколько секунд, чтобы показать другого человека в другом казино.

– Это еще что за хрень, твою мать?

Вычеркиватель неуверенно откашлялся.

– Блин, что, не будет никакой лекции? Никакой речи безумного ученого? Должно быть, это действительно полная задница. Итак, я задал тебе вопрос: что это за хрень, твою мать?

Ладислав Таук облизнул губы.

– Это была не моя идея…

– Не ответишь на мой вопрос еще раз,