туалет. Моя руки, она изучает себя в зеркале. Без макияжа и в бейсболке она мало похожа на фото с телевизора — хотя слишком уж похожа на ту женщину с видео у гипермаркета.

Она вспоминает слова Ави: труднее всего поймать тех беглецов, которые никогда не выглядят настороженными, держатся бодро и приветливо, будто им нечего скрывать. Что ж — приглушить свет в зале, включить сценический, занавес открыть.

Колокольчики звенят, когда она открывает дверь. Магазин почти целиком заточен под напитки и снеки. Мужчина на табурете за прилавком выглядит так, будто поёт в квартете барбершопа — если такие вообще ещё существуют. Белые волосы, бакенбарды «бараньи отбивные», моржовые усы, рубашка в конфетную полоску — в нём есть что-то от человека, который не считает слово веселье старомодным.

Заметив Кэти, Либби окликает:

— Эй, мам, а вот это собаке подойдёт?

У неё в руках упаковки вяленой говядины и курицы.

— Самое то, — говорит Кэти.

Она берёт у неё упаковки и показывает на холодильник с газировкой.

— Возьми одну Pepsi, шестнадцать унций, и себе что хочешь.

Кроме них, в магазине никого нет. Идеально.

Слева от кассы — стойка с орехами в пакетах: кешью, арахис, миндаль. Кладя на прилавок два пакета арахиса, два кешью и вяленое мясо, Кэти широко улыбается кассиру.

— Как вы сегодня?

— Лучше некуда, мэм. А если мне когда и было лучше, так я уже забыл, значит, и жалеть себя незачем. Один из плюсов деменции.

— У вас тут отличное местечко.

— Ну, местечко как местечко, — говорит он. — Пиво, вино, жирные снеки — сколько угодно, чтобы артерии себе забить. А вот грязные журналы и сигареты я не продаю. Никогда.

— Люблю мужчин с принципами, — говорит Кэти, вытаскивая из кармана куртки тонкую пачку десяток и двадцаток.

Он начинает пробивать покупки.

— Не знаю насчёт принципов. Слыхал, может, про такие. А вот что у меня точно есть — это здоровый страх перед Адом.

Либби ставит на прилавок две холодные бутылки Pepsi и несколько шоколадных батончиков.

Кассир говорит:

— Мой папаша закурился насмерть, ещё в те времена, когда реклама расписывала, сколько пользы табак приносит здоровью.

Потом — Либби:

— Ты только не начинай эту гадость, юная леди.

— Мне кажется, люди курят от скуки. А мне скучно не бывает. Я всё время читаю, гимнастикой занимаюсь, топорики метаю.

Прежде чем кассир успевает отреагировать на топорики, звенят колокольчики у двери. Новый покупатель. Нет, двое. Один белый, примерно пять футов десять, с густыми светлыми волосами; второй чёрный, около шести футов двух, с бритой головой. Но в единственном смысле, который сейчас важен, они одинаковы — такие же, как Зенон и Райс. Они стоят сразу за дверью и смотрят на Кэти с Либби, безо всякого выражения, как древние сущности, созданные ещё до человека для жатвы душ; как будто они уже всё видели, всё делали и теперь просто исполняют порученную работу — без страсти, но с отточенным чувством нюансов узаконенного убийства. Инаковость этого дня, и мира, который с ним наступил, тоже воплощена в этих людях.

Кэти прикидывает варианты — их мало, и все скверные. Она кладёт деньги на прилавок за покупки и ведёт себя так, будто вошли не какие-то особенные люди, а просто двое новых покупателей, будто одного этого упрямства хватит, чтобы так и было.

Старик за кассой, явно знакомый с теми, кому не даёт покоя скудное содержимое кассового ящика, перестаёт пробивать снеки. Голос у него уже не тот простецкий, каким он говорил прежде, а холодный, властный — такой мог бы заставить призадуматься людей с дурными намерениями, если бы они ещё не были уверены в своём плане.

— Если вы, джентльмены, от той компании, что всё настаивает продать мне систему видеобезопасности получше, так меня моя вполне устраивает. И тем, как она в реальном времени всё в облако грузит, я доволен как пудингом.

Он улыбается Кэти.

— Извините, если вас это смутит, мэм, но вас пишут для потомков с той самой минуты, как вы вошли. Девятнадцать долларов в месяц стоит — и каждого цента стоит.

Ей навсегда запомнится печаль в его глазах — даже когда он дарит ей вежливую улыбку.

Младший из двоих говорит:

— Вот это да, в реальном времени в облако. Никогда о таком сервисе не слышал.

Старший говорит:

— Я слышал, но не думал, что в такой задрипанной дыре у чёрта на куличках всё будет настолько на уровне.

— И всего девятнадцать долларов в месяц, — добавляет младший.

Его напарник говорит:

— Только вот какая у него после месяца труда и нервов прибыль остаётся? Подозреваю, ровно эти девятнадцать долларов и оставались.

Младший, по-видимому, понимает, что за прилавком лежит оружие и что старик уже почти закончил свои расчёты, решая, пора ли до него тянуться, — потому что он засовывает руку под спортивный пиджак, достаёт пистолет и стреляет дважды. Второй выстрел уходит мимо цели и вообще лишний; первый оказывается особенно удачным попаданием в голову — пуля входит через левый глаз. Старик падает с табурета на пол, следом за обломками затылка и месивом мозгов, будто он никогда и не был настоящим, а был лишь идеей человека, — а именно таков он и был для этих тварей, что посмеялись над ним и прикончили его.

Корзинка

Когда старик валится назад с табурета, Кэти смотрит на Либби и видит, что девочка стоит неподвижно, с закрытыми глазами: она поняла, что сейчас будет, и решила не смотреть. В этом нет никакой трусости, тем более для четырнадцатилетней девочки; это всего лишь психологическая самозащита, необходимая в мире нынешних времён, где те, кто собирается тебя убить, сначала предпочитают сломать тебя эмоционально и душевно, чтобы в полной мере ощутить свою власть, и лишь потом отнять жизнь. Когда эхо второго выстрела затихает в проходах с едой и напитками, Либби открывает глаза и встречается взглядом с Кэти. Ни одна из них не вскрикнула ни от страха, ни от ужаса — и это что-то да значит, это говорит о какой-то неистовой вере, в которой есть сила, когда она нужна. Как ни нелепа надежда при таких обстоятельствах, Кэти чувствует, что стоит на пороге внезапного прозрения.

Старший из двух агентов задвигает засов на входной двери, дёргает за свисающий шнур и опускает штору на стекло. Ткань полупрозрачная, и ранний