багаж, потом завёрнутое оружие; номер чистый и уютный. Лис, приручивший себя сам, покорно даётся Либби на руки, и та тайком проносит его внутрь.

Либби идёт в душ первой и возвращается из ванной уже в пижаме. Двигаясь как зомби, она проверяет засов на двери — который уже дважды проверяла раньше, после того как Кэти заперла его и накинула цепочку, — падает на кровать и говорит:

— Оставь свет, хоть какой-нибудь маленький.

— Хорошо, — говорит Кэти.

— Я не хочу проснуться в темноте.

— Я оставлю свет, милая.

— Только чуть-чуть.

Девочка закрывает глаза, говорит:

— Я тебя люблю, — и тут же засыпает.

Услышав эти слова, Кэти, уже направлявшаяся в душ, останавливается и смотрит на девочку. Либби — не Пенни и не Реджина; ею она никогда не станет. Она — драгоценная сама по себе: с быстрым умом и сердцем, способным заботиться, долго никем не ценимым, но не сломленным. Дар. Кэти качает от внезапного головокружения, и она вытягивает руки ладонями вниз, словно пытаясь унять мир, который слишком быстро уносится от неё вместе с нею.

Майкл Дж. свернулся клубком в кресле. Положив подбородок на скрещённые лапы, он зевает и закрывает глаза.

В ванной, раздеваясь, Кэти замечает, что лицо у неё мокрое, хотя душ она ещё не включала.

В 5:40 вечера, когда по краям штор ещё держится яркий дневной свет, она кладёт голову на подушку, закрывает глаза и решается принять любые видения, которые принесёт сон.

Смятённый ум создаёт смятённый мир — и наяву, и во сне. Лужицы крови и дождевой воды дрожат под лёгким ветерком, а отголоски выстрелов тянутся бесконечно. Лупо, Хамал и Паркер застрелены. Внутри кафе-мороженого Ави стоит у окна с дочерьми, молча и торжественно глядя наружу. Эмма и Гарри — Мать и Отец — стоят на коленях среди мёртвых, в глазах которых по ещё влажным роговицам ползут крохотные отражения рваных облаков. Хотя при жизни они не верили в исцеление верой, здесь Эмма и Гарри возлагают руки и молятся, чтобы Бог затянул раны этих людей и отпустил их из смерти. Всё более отчаянно Кэти пытается объяснить матери и отцу, что эти трое были злом, что, если их вернуть в этот мир, они придут сюда из царства, лежащего далеко ниже Небес. Но её родители благословенно и проклято невинны, и эта невинность не даёт им увидеть природу таких тварей; они молятся ещё истовее. Веки мертвецов трепещут, и все трое разом поворачивают головы — и в каждой блестящей роговице Кэти видит своё крошечное отражение. В ужасе она отступает, шаря взглядом по мостовой в поисках своей AR-15, но в этой сцене нет никакого оружия. Она поворачивается к кафе-мороженому, спеша вывести мужа и дочерей через магазин, через чёрный ход, прочь. Либби. Нет. Либби стоит у окна рядом с Ави, Пенни и Реджиной — в «табло», озарённом тем качеством света и тени, какое бывает на картинах Корреджо, того мастера кьяроскуро шестнадцатого века, который писал святых с такой нежностью и тайной. Они знают свою судьбу и готовы принять её без сопротивления. Лупо, Хамал и Паркер поднимаются — с глазами, как фонари, и зыбкими очертаниями, уже не бандиты, а дети Молоха; они широко разевают жадные рты, и оттуда вырываются крики десяти тысяч истреблённых видов, сплетённые в вопль отчаяния.

Рывком проснувшись, Кэти откидывает одеяло и садится на край кровати, хватая ртом воздух, будто выдраться из кошмара было всё равно что пробежать марафон. Цифры на прикроватных часах светятся: 3:36 ночи. Она спала почти десять часов.

По просьбе Либби узкий клин света из ванной серебрит дальний конец комнаты и освещает также пространство внутри зеркала на раздвижных дверцах шкафа — зеркальный номер мотеля из другого мира, который кажется не просто перевёрнутым, а наделённым глубиной и какой-то зловещей целью, выходящей за пределы суточной аренды.

Пока дыхание понемногу выравнивается, Кэти слышит сдержанные всхлипы. Она думает, что девочка плачет во сне, но когда шепчет: «Либби», ребёнок отвечает: «Прости».

Кэти переходит со своей кровати на другую, садится на край матраса и кладёт руку Либби на плечо.

— За что прости?

Лежа на боку, отвернувшись от Кэти, девочка кажется младше своих четырнадцати.

— Я уже слишком взрослая, чтобы плакать.

— Для слёз никто не бывает слишком взрослым.

— А смысл? Слёзы всё равно ничего не меняют.

— Они напоминают, что нам не всё равно. И что нам нельзя переставать чувствовать.

— Но это же безумие.

— Что именно?

— Заботиться о людях, которым до тебя никогда не было дела.

— Может быть, по-своему им всё-таки было.

— Нет. Я не буду врать себе. Я всегда надеялась, что это случится, но этого так и не случилось.

Кэти ложится рядом и осторожно притягивает девочку к себе.

— Забота без взаимности — добродетель из добродетелей, милая. Ради этого мы и живём на свете.

Между ними проходит молчание.

Кэти говорит:

— Знаешь что?

— Что?

— Это случилось. Здесь и сейчас.

Девочке нужно время, чтобы ответить и не сорваться голосом.

— Наверное… может, и случилось.

— Никаких «может».

— Я хочу послушать твоё сердце, — говорит девочка и кладёт голову Кэти на грудь.

Лис в кресле — смутное пятно, которое выдают только блестящие глаза, следящие за ними.

— Если тебя снова схватят ночные страхи, — говорит Кэти, — никогда не пытайся справиться с ними одна. Буди меня.

Молчание девочки означает, что она не доверяет себе говорить. Вскоре по дыханию Кэти понимает, что та заснула: каждый вдох и выдох совпадает с ударом её сердца.

Кэти и Майкл Дж. смотрят друг на друга в полумраке, и ей кажется, что он, не меньше её, дивится их связи и тайне их существования.

Когда лис снова засыпает и огоньки его глаз гаснут под веками, Кэти ещё какое-то время лежит без сна, наедине со своими мыслями. Если бы ей когда-нибудь пришлось рассказать историю этих последних двух дней, это была бы история не столько об угрозе из другого мира и не о самонадеянных, безрассудных учёных. И не о безумных от власти чиновниках и продажных властях. Всё это стало бы лишь фоном для истории о тяжёлой утрате и о той невероятной надежде, которая может вырасти из неё в сердце, остающемся открытым благодати.

И всё же она не может не думать о том, сколько утраты способно вынести сердце, прежде чем начнёт биться