Невада очень далеко.

Плохие новости

Звёзды всё ещё сверкают в предрассветной темноте этого пятничного утра. Пока Кэти и Либби загружают внедорожник, в ресторане через шоссе от мотеля загорается свет. Это белое дощатое здание с двумя слуховыми окнами и верандой, похожее на многие дома в этом городке. На вывеске написано: «У ГЛЭДИ». Несколько минут спустя, когда они уже готовы тронуться в путь, там успевают припарковаться три пикапа и ещё один, более крупный грузовик с решётчатыми бортами кузова — верный признак того, что люди, которые зарабатывают на жизнь тяжёлым трудом, считают здешнюю еду сытной и недорогой.

Обычно Кэти предпочитает брать еду из гастрономов и сетевых ресторанов навынос и есть её в кажущейся неприкосновенности Range Rover. Но теперь, после их марафонского перегона, когда от Рингрока их отделяют почти семьсот миль и четыре штата, настоящий деревенский завтрак кажется ей стоящим риска — даже если ради этого придётся сесть за столик в «У Глэди». Она паркуется в дальнем конце стоянки, подальше от здания, где Майкл Дж. с меньшей вероятностью привлечёт внимание, а Либби обещает принести ему что-нибудь вкусное. Маленький рюкзак, набитый наличными, Кэти несёт так, будто это обычная сумочка.

Дубовые полы, столы вместо кабинок, мягкие капитанские стулья, бледно-жёлтые стены, яркие ситцевые занавески и медные люстры с мягким светом в перевёрнутых плафонах придают заведению домашний уют, словно это просто большая кухня-столовая, где собирается семья. Их официантка, Эстер, — симпатичная веснушчатая девушка лет двадцати с небольшим, такая милая и по-хорошему простодушная, будто сошла с ситкома 1950-х. Омлеты, картофельные оладьи, кукурузные оладьи, тосты с корицей и изюмом со взбитым маслом — всё восхитительно.

К тому времени, когда Кэти и Либби допивают последний кофе, к их столику подходит сама Глэди — убедиться, что они довольны, и они заверяют её, что да, более чем. Ей около пятидесяти, она хороша собой, с вороньими волосами, поднятыми в пучок, в синем платье фасона «мазер-хаббард» и белом фартуке. Она уже успела перекинуться словом со всеми завсегдатаями и явно получает удовольствие от этого общения.

— Вы, дамы, у нас новенькие или просто проездом?

И всё же интуиция подсказывает Кэти: нельзя говорить, что они проездом; лучше сделать вид, будто у них есть какие-то местные связи.

— Вообще-то мы переезжаем сюда.

— В Сэдлдейл, — бодро вставляет Либби, с пользой применяя свои недавние занятия с картами.

— Да это ж отсюда рукой подать, — говорит Глэди. — Надеюсь, будете к нам заглядывать время от времени. А переезжаете откуда?

— Из Бостона, — говорит Кэти. — Мы с мужем работаем из дома. От городов уже тошнит. Он вырос в этих местах. Нам тут очень нравится.

— У меня будет лошадь! — объявляет Либби. — В городе такое никогда бы не получилось.

— Детка, — говорит Глэди, — Бог создал лошадей и собак, чтобы мы, бедные заблудшие люди, всегда имели перед глазами пример и могли становиться лучше.

— У нас есть собака, Майкл. Он в машине, — говорит Либби. — Мы заказали ему гамбургер.

— А знаете что, — говорит Глэди. — Я улучшу ему этот завтрак: вместо бургера будут две толстые ломтины запечённой свинины, и бесплатно.

— О, право, не стоит, — говорит Кэти.

— Может, вам и не стоит, милая. Но, подозреваю, если бы мы спросили Майкла, он бы сказал, что это необходимо. Как обустроитесь в Сэдлдейле, заходите к нам иногда.

— Обязательно, — говорит Кэти. — Спасибо. Вы очень добры.

Когда Глэди отходит к другим столикам, Кэти вдруг чувствует, будто впервые за много лет ненадолго вернулась в нормальную жизнь, и ей хочется, чтобы придуманная ими с Либби история хоть отчасти была правдой.

Эстер приносит счёт и заодно контейнер навынос с ломтями свинины.

— Платите у кассы. И когда заведёте лошадь, принесите её фотографию вместе с вами — повесим на доску «Друзья Глэди» в вестибюле.

Придавив щедрые чаевые пустой кофейной чашкой, Кэти говорит Либби:

— Про метание топориков ты мне рассказала, а про то, что получаешь диплом по драме, — ни слова?

— Мне показалось, я звучала глупо.

— Ты звучала по-настоящему. Потому что ты и есть настоящая.

В вестибюле на пробковую доску «Друзья Глэди» кнопками приколоты несколько десятков фотографий. Для взгляда художника эта подборка не менее трогательна и глубока, чем содержимое любого художественного музея.

За кассой сидит бабушка будто с картины Нормана Роквелла — с седыми кудрями, в кардигане поверх водолазки, на высоком табурете. Она спрашивает, понравилось ли им всё, и Кэти отвечает, что всё было превосходно, протягивая деньги.

Чтобы развлекать себя между посетителями, кассирша держит у себя в тесном закутке маленький телевизор; он настроен на сетевое утреннее шоу, звук убавлен. Пока Кэти ждёт сдачу, на экране вдруг появляется её лицо. Старая фотография, ещё до того, как её жизнь развалилась, — из буклета к её персональной выставке в галерее, которая когда-то представляла её работы. На том снимке у неё стильная короткая стрижка, а теперь волосы длинные и стянуты в хвост. В чёрной бейсболке и без макияжа она выглядит куда менее эффектно, чем на том студийном портрете в телевизоре. Хотя звук и тихий, Кэти слышит, как её называют подозреваемой — не просто лицом, представляющим интерес для следствия — в убийстве двух агентов ISA. Каких агентов? Зенона и Райса? Как вообще может идти расследование убийства, если тел нет? Какую ещё хитро состряпанную ложь они придумали, чтобы загнать её в ловушку? Пока кассирша отсчитывает сдачу, за фотографией на экране идёт снятое на смартфон видео, где Кэти у гипермаркета днём раньше — там, где её травила толпа.

— Подождите, — говорит кассирша, когда Кэти тянется к купюрам и монетам на прилавке. — Кажется, я вас чуть на тридцать центов не обсчитала.

Она пересчитывает сдачу, а утреннее шоу вбивает последний гвоздь, показывая снимок чёрного Range Rover.

— Да-да, и правда едва не недодала, — говорит бабушка и добавляет к сдаче монету в двадцать пять центов и монету в пять.

Она оборачивается посмотреть, что так приковало внимание Кэти к телевизору, но там уже крутят фрагмент из нового фильма с Генри Голдингом.

— Меньше всего на свете мне хотелось бы снова стать двадцатилетней, — говорит бабушка, — но уж если бы стала, я бы поехала в Голливуд, нашла этого красавчика и сделала бы его