Как теперь найти в мире смысл, Хэтти? Ведь в этом всегда и заключалась моя работа, разве нет? Такую цель я определил в жизни. Чувствую, должен наконец объяснить тебе, что произошло на вершине той жуткой горы, пусть даже объяснение сведется к попытке разобраться с живущим во мне безумием. Надеюсь, ты не прочтешь мое письмо. Надеюсь, его не прочтет никто.

Не буду делать вид, что дам ответы на твои вопросы, – ответов у меня нет. У меня вообще больше ничего нет.

Чувствую невероятную отстраненность, страшное, глубочайшее разочарование и твердую уверенность: ничто уже не будет как прежде.

В портал мы вошли, имея при себе по одному полному кислородному баллону и самый минимум прочего снаряжения. Я прекрасно понимал, как усугубляет наше состояние высота, однако Беттан утверждал: чем быстрее мы будем двигаться вверх, тем нам будет легче.

Мне нечем было опровергнуть его доводы.

Вероятно, мы оба смирились с непреложным фактом: что бы мы ни нашли на вершине, вниз нам уже не вернуться. Элементарно не хватит припасов, да и проделать подобный путь вдвоем невозможно. Собственно, значение для нас имела лишь дорога наверх. Спуск перестал существовать как понятие.

Из портала мы вышли вместе и сделали несколько осторожных шагов вперед. Нас забросило на узкое плато шириной всего футов шестьдесят, а перед нами вздымался невысокий утес. Забраться на него было несложно – пара минут, и мы оказались бы наверху. Я четко видел точку, где подъем заканчивался, переходя в ровную площадку.

Меня вдруг пробила дрожь. Неужели дошли?

Не сказать чтобы вершина стала откровением – такие пейзажи часто встречаются на картинах. И все же она притягивала, словно огромным магнитом, пробуждала страстное желание преодолеть последние несколько уступов. Внизу нас больше ничего не задерживало, но… сможем ли мы наконец утолить голод, взобравшись на самый верх?

И что делать дальше?

Со всех сторон нас окружали пропасти – скалы резко обрывались по периметру плато, падали отвесно, и мы видели с головокружительной высоты, как слой облаков внизу растворяется в ледяных покровах, образуя сплошное белое море. Ни звуков, кроме завывания ветра, ни движения, ни жизни – только мы с Беттаном наедине со стихией.

На этот раз, вдыхая кислородную смесь через прижатый к лицу дозатор, я уже не был так ошеломлен – скорее, испытывал невыразимую печаль, вглядываясь в пелену облаков в нескольких тысячах футов ниже. Вот мы и добрались до крыши мира… Если Томас не ошибался, мы и вправду стояли на горе Меру, на горе Синай, на Олимпе.

Я ожидал, что почувствую благоговейный трепет, невероятный шок, однако душу заполнила гулкая пустота.

Беттан молча полез наверх, и мне снова, уж который раз, оставалось лишь следовать за ним, пытаясь не отстать.

Вдруг мы ничего там не найдем?

Подтянувшись, я залез на уступ, за которым лежала верхняя точка, и в голове засела навязчивая мысль: что, если там вообще ничего нет? Пик и пик, ничем не примечательная вершина? Я вздрогнул, будто получив пощечину: столько испытаний и потерь, и все напрасно? Неумолимая логика подсказывала, что здесь мы и простимся с жизнью, в этом мавзолее неуемного человеческого любопытства и эгоизма.

Как ни странно, печальные соображения нисколько не уменьшили ни первобытный зов, заставляющий работать руки и ноги, ни настоятельную потребность продолжать восхождение.

Мы проделали уже половину пути наверх, когда стало понятно: вершина горы – вовсе не пик. Скалы не смыкались в одну точку, как мог бы предположить человек, знакомый с процессом схождения тектонических плит. Уже с того места, куда мы добрались, напрашивался вывод, что наверху нас ждет ровная площадка округлой формы, напоминающая высеченный из камня пьедестал.

Я немедленно вспомнил ацтеков с их обрядами жертвоприношения, мумий, замороженных на вершинах Анд, и египетские пирамиды, возведенные по образу горы, где хоронили покойников.

В голове всплыли прочитанные в детстве строки из Книги пророка Осии: они приносят жертвы на горных вершинах, где приятная тень.

Меня объял усиливающийся с каждым шагом страх, однако остановиться я уже физически не мог. Мы почти достигли вершины, и над нами нависла кромка маленькой площадки. Вцепившись в нее, мы посмотрели друг другу в глаза. Видимо, нам обоим пришло в голову одно и то же: какими бы разными мы ни были, какие бы у нас ни случались стычки, сейчас это не имеет значения. Что бы ни ждало нас наверху, мы встанем там плечом к плечу.

Подтянувшись, мы перевалились через край и тут же вскочили на ноги. Беттан помогал мне всю дорогу – один, с искалеченной рукой и располосованной грудью, я не дошел бы до цели. Здесь не было ни льда, ни снега, дул легкий ветерок. Мы стояли на идеально ровной поверхности.

В самом центре круглой площадки нас ждал Йон.

– Итак, вы добрались. Отличная работа! – Его голос изменился, стал ниже, мрачнее и звучал так, словно вместо Йона в унисон говорили два или три человека, а тело мерцало, отражая свет. – Не ожидал, что вас будет двое.

Что он несет?

Уставившись на Йона, я вздрогнул. Этот человек забрал мою жену и привел ее прямиком к смерти, а теперь уверенно стоит на вершине, будто никогда отсюда и не уходил.

Что, черт возьми, происходит?

– Как вы сюда попали? – прорычал Беттан, отняв от лица дозатор и сжав кулаки.

Его грудь бурно вздымалась, плечи напряглись.

Йон удивленно склонил голову, словно рассматривая экзотического зверя в зоопарке.

– Вы справились с восхождением, первыми за две тысячи лет шагнули на вершину горы. Вы – лучшие представители своего вида.

– Лучшие?.. – воскликнул я, забыв, что стою в кислородной маске.

Сорвав ее, обнаружил, что могу свободно дышать. Воздух был чистым и свежим, как в ясный день в начале весны.

Я сделал шаг назад и осторожно глянул вниз. Да, крыша мира, под которой уходят вниз коварные склоны. Отчего-то перестали ныть ноги, а грудь расправилась – наконец не нужны кислородные баллоны!

Губы Йона медленно сложились в улыбку, неестественно изогнувшись в уголках.

– Вы сейчас в самой высокой точке. Все и так непросто, так что давайте не будем усложнять.

Я не отводил от него взгляда.

– Кто… кто вы?

– Я вас не обманывал, Гарольд. Ни вас, ни других членов экспедиции. Я действительно антрополог, изучаю человека и его биологическое, физиологическое и социальное развитие. Это, скажем так, мое хобби.

– Ах, хобби? – повторил я.

Перед глазами у меня замелькали события, случившиеся с начала похода. Джет, бьющий ножом Полину, летящий со скалы труп Томаса,