Вижу, как идет процесс творения, вижу, что он продолжается вечно. Создание, совершенствование, постоянная работа – так изобретатель постоянно корпит над своими поделками в мастерской.

Но… сколько же крови! Так много крови…

III

Я вывалился из вращающегося портала и вновь очутился на горе. Было темно. Дышалось здесь легко, и воздух казался довольно чистым. Вряд ли меня занесло к самой вершине, решил я и завертелся на месте, разыскивая остальных. Они ведь точно прыгнули в сердце гиперкуба вместе со мной, но я никого не видел – лишь бесконечные скалы и лед, подсвеченные тускло мерцающими звездами.

Я не нашел поблизости ни одной складки пространства. Откуда же я вынырнул? Меня словно бесцеремонно сбросили по пути, не доставив до пункта назначения.

За спиной послышался звук, и я обернулся. По склону неторопливо поднималась неясная фигура.

– Гарольд?

– Томас?

Глаза у него ввалились, лицо осунулось. Шел он тяжело, будто нес на себе нелегкий груз. Ни шапки, ни балаклавы – его черные волосы трепал ветер.

– Что вы здесь делаете? – спросил Томас.

– Вы ведь умерли, – пробормотал я. – Умерли, я сам видел.

– Да, – кивнул он. – Да, наверное, так и есть.

Я оглянулся. По-прежнему никого… Ветер, снег, пустота, звезды.

– Где мы? В каком времени?

Томас улыбнулся и многозначительно кивнул.

– Вы всегда были человеком проницательным, Гарольд.

– Я… я тоже умер? Это загробный мир? Рай или ад?

– Боюсь, простого ответа на ваш вопрос нет. Вероятно, в некоторых культурах это место восприняли бы как рай. Возможно, оно и породило саму идею существования рая. А вы не мертвы. Пока нет. – Томас нахмурился. – Вам здесь делать нечего.

– Но вы-то, вы-то мертвы?

– Умерло ли мое тело? Да, пожалуй. Сомневаюсь, что я тот самый Томас, которого вы знали. Это место… – Он повел рукой, указывая на окружающие нас горы – бесконечные, пустые и безжизненные. – Это место существует не только в вашем времени, а во всех временах одновременно. Знаете, будто смотришь на прямую линию сверху и видишь все ее участки. Вот здесь я мертв, а вон там – жив. Каждый момент нашей жизни лежит на этой линии, и все они одинаково реальны.

Поднялся ветер и, закружив снег у наших ног, взметнул его легкой пыльцой в воздух.

– Я видел вас во время бури. Почему вы бродили вокруг нашего укрытия?

Томас встал на колени, поднял с земли пригоршню снега и, разжав пальцы, позволил ветру его унести. Я заметил, что перчаток на нем нет.

– Я часть этого места, как и все, кто в вашем мире уже умер. Тем не менее они живы – в ином пространстве и ином времени. Они остаются здесь, в точке, существующей во всех временах.

Я глубоко вздохнул. Слова Томаса меня растревожили.

– Вы говорите, все умершие?.. Смогу ли я их увидеть, если останусь здесь? Увижу ли… его?

Он нахмурился и покачал головой.

– Нет, нет. Вам это не нужно. Если вы задержитесь, то уже не сможете вернуться обратно, точно так же, как и я. Я гору покинуть больше не могу, но вам тут пока задерживаться ни в чему. Пока…

Стянув балаклаву, я не ощутил ни тепла, ни холода. Место было мертвым: ни звуков, ни движения – один только ветер.

– Знаете, почему Сизиф толкает камень в гору, хотя понимает, что всякий раз придется начинать все сызнова? – спросил Томас.

Примерно то же самое перед смертью говорил Джон, и его слова донеслись до меня эхом сквозь время и пространство.

– Почему?

Он улыбнулся.

– Потому что такова жизнь – постоянное восхождение, вечное развитие и непрекращающаяся битва против энтропии. Неважно, каков пункт назначения, неважно, что там на вершине. Главное – продолжать подъем. Пока идешь вверх – ты жив, Гарольд.

Томас отвернулся и побрел в ночь.

– Подождите! – закричал я. – Где же смысл? Если все предрешено, зачем стараться?

Он остановился. Звезды на небе гасли одна за другой.

– Чему суждено случиться, то и будет. И это уже случилось, это происходит прямо сейчас. Вам решать, что вы сможете извлечь из происходящего, сумеете ли придать ему красоту.

Томас таял, превращаясь в силуэт, в тень, растворяющуюся в ночи.

– До свидания, Гарольд, – сказал он, и последние несколько звезд померкли.

IV

Я стучусь в дверь Бена. Немного нервничаю: на дворе восемьдесят третий, и мы не виделись почти восемь лет. Шесть лет назад, когда у него родилась дочь, он отправил мне письмо – просил приехать на крестины. Я даже не ответил. Слишком был занят своей новой жизнью, пытался понять, что она для меня значит. Ладно, все это в прошлом, предпочитаю не вспоминать.

А потом – после того как… – появились другие дела и другие места, где мне непременно требовалось быть. Наверняка Бен отнесся к моему молчанию с пониманием.

Стучусь снова. Дверь открывает маленькая девочка в расшитом блестками красном джемпере.

– Привет! – говорит она, тряхнув светлыми кудряшками. – Ты кто?

– Я Гарольд.

– А, да! – многозначительно кивает она. – Папа о тебе рассказывал. Он думал, ты не приедешь.

Я слегка пожимаю плечами:

– Честно говоря, я и сам так думал.

Наконец меня впускают в дом. Бен, как всегда, сама доброта. Ходит с виноватым видом – вроде как ему стыдно, что он не пригласил меня раньше, словно это не я игнорировал его призывы.

Мы садимся за стол в гостиной, выпиваем по фужеру вина, и между нами повисает молчание. Мы такие разные! Бен чудесный человек, но, обменявшись дежурными любезностями, мы вскоре обнаруживаем, что говорить нам почти не о чем. Жена брата хлопочет на кухне, готовит индейку, Хэтти играет в углу с куклами. Я рассеянно смотрю в стену и сам себе удивляюсь: с чего это я решил приехать в этом году на Рождество? Поппи и та не смогла. Разве мне больше нечем было заняться?

– Можно я покажу Гарольду мою комнату? – спрашивает Хэтти.

– Милая, боюсь, он не захочет…

– Нет-нет, я с удовольствием. Поглядим, что там интересного! – перебиваю я, радуясь предлогу чем-нибудь заняться.

Хэтти радостно кивает, будто заранее знала, что я соглашусь, и протягивает мне руку. Мы идем по коридору. Открыв дверь, племянница запускает меня внутрь.

Комната у нее миленькая: кругом рассажены в разных позах мягкие игрушки. У кровати стоит маленькая игрушечная кухня, а в центре спальни – празднично накрытый детский столик.

У меня начинает покалывать сердце, однако я стараюсь не думать, что означает эта боль. Отмахиваюсь от нее.

– Значит, у тебя рождественский ужин, Хэтти?

– А, да нет! – хихикает она. – Это я устроила особенный