один, остальные валялись мертвыми, и на лице Палмер отразилась мрачная решимость.

Бросив взгляд на Стража, она коротко кивнула.

– Грейс… – слабо простонал тот, попытался подняться и снова упал. – Грейс, нет!

Палмер вытащила из-за пояса еще одну гранату и, сорвав чеку, широко развела руки.

– Ну давай, иди ко мне, ублюдок!

Существо на полной скорости врезалось в нее с тошнотворным хрустом, и раздался оглушительный взрыв.

По плато прокатилась ударная волна. Я зажмурился, не желая видеть, как куски тела Палмер летят во все стороны. Открыв глаза, глянул на Наоко. Она с ужасом смотрела на сцену кровавой бойни, прижав ладонь ко рту. Неподвижно лежащий Страж рыдал – многочисленные переломы не дали ему ни единого шанса броситься на выручку Палмер.

Я должен был ему помочь.

Вот только чем? Что мы могли для него сделать? Мне не удавалось отделаться от мыслей о несчастной Палмер, и меня охватило чувство глубокой обреченности.

Каким-то чудом удалось подняться на ноги. Страшно болело все, а особенно нанесенные левиафаном раны. Палмер умерла за нас: за Стража, за меня, за Наоко. Пожертвовала собой, чтобы мы выжили и добрались до вершины.

Мы доберемся, пообещал я себе.

Ее жертва не будет напрасной.

Я сделал несколько неуверенных шагов к Стражу, надеясь, что спасу его с помощью неведомых мне пока сил, но, нахмурившись, остановился.

Я кое-что забыл. На нас напали четыре левиафана, и они мертвы. Вот только вышли они из портала не одни.

Я резко обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джет, обойдя Наоко сзади, вонзил нож ей в спину.

– Не-е-ет!

Ее глаза изумленно расширились, и из уголка рта вытекла струйка крови. Джет с ухмылкой извлек из раны нож и позволил Наоко упасть к его ногам.

Нет…

Мир остановился.

Время прекратило свой бег, пространство съежилось.

Я бросился к скалам, не думая о собственной безопасности и забыв о безумце с окровавленным ножом. Мне просто нужно было добраться до Наоко, спасти ее, положить конец чудовищной фантасмагории.

Разумеется, мой порыв уже не имел никакого смысла. Джет выбросил вперед руку и схватил меня за горло. Его пальцы сжали трахею. Я попытался вырваться, однако Джет даже не обратил внимания на мою попытку. Он был необычайно силен. Я почувствовал, как мои ноги отрываются от земли.

– Все отлично, Гарольд, все правильно, – грустно произнес он. – Это провидение, понимаете?

Я задыхался, брызгая слюной и молотя ногами по воздуху.

Джет снова улыбнулся, пристально глядя мне в глаза, а потом у его виска возник ствол пистолета.

– Отвали, ублюдок, – прохрипел Беттан и нажал на спусковой крючок.

Голова Джета взорвалась.

Я упал, подполз к Наоко, лег рядом с ней и крикнул:

– Помогите Стражу! Он ранен!

Беттан тут же исчез.

Наоко еще дышала. Я приподнял ее и, обняв, прислонил спиной к скале. В спине у нее зияла огромная рана. Видимо, нож распорол легкое и повредил грудную стенку – при каждом вдохе куртка втягивалась внутрь, и Наоко захлебывалась собственной кровью. Я зажал рану рукой, понимая, что ничего этим не добьюсь, и, притянув Наоко к себе, услышал слабый стук ее сердца.

– Гарри… – прошептала она. – Все хорошо, это не твоя вина.

– Наоко, ты не уйдешь, – хрипло произнес я. – Я не готов снова тебя потерять, только не сейчас! Прошу, не бросай меня…

Она задрожала и качнула головой. В ее глазах уже появился туман смерти.

Я прижал ее еще крепче, отчаянно желая, чтобы все тепло моего тела перешло к ней. Наоко обмякла. Господи, какая она хрупкая, какая худенькая…

– Самое главное… – прошептала Наоко, – самое главное, не повторяй того, чем занимался после смерти Санти. Не забывай обо мне.

– Нет, – поклялся я, стараясь говорить твердо. В моих рыданиях Наоко точно не нуждалась. – Нет, никогда.

– Ты должен рассказать всем об этом месте. И доберись до вершины. Там… ты откроешь истину. Людям необходимо знать, что… – Она закашлялась, оставив на моей куртке кровавое пятно. – Я не хочу умирать напрасно.

Чему суждено случиться, то и будет, – прозвучал у меня голове голос Томаса. Вам решать, что вы сможете извлечь из происходящего.

– Доберусь, открою, расскажу, – пообещал я. – А потом приду к тебе. Верь мне, Наоко: что бы ни произошло, куда бы ты ни попала в той жизни… Я последую за тобой.

Она сделала несколько быстрых мелких вдохов, и ее глаза расширились от внезапного страха.

– А вдруг там ничего нет?

– Я все равно тебя найду.

Наоко опять закашлялась, вздрогнула и сплюнула кровь.

– Скажи, что мне сделать? – взмолился я. – Я не знаю, чем помочь.

– Мне так холодно, Гарри, – шепнула она. – Я просто хочу согреться.

Я прижал ее к груди.

– Когда я приду – принесу с собой тепло и огонь. Выжгу себе тропу в небесах, разыскивая тебя, и все равно разыщу. Клянусь, Наоко!

Она перестала дрожать. Ее тело расслабилось, голова легла мне на грудь, и я услышал последний вздох.

– Клянусь, – повторил я, обращаясь к горе, к ветру и снегу. – Клянусь…

Страж умер. Когда Беттан подбежал к нему, жизнь в нем едва теплилась. Палмер погибла, а без нее Стражу уже нечего было охранять. Поэтому он сдался.

Мы по-прежнему сидим на месте кровавой бойни. Беттан собирает кислородные баллоны и припасы, которые несли с собой погибшие, а я пишу. Пишу и скорблю, Хэтти.

Нас осталось лишь двое, и перед нами единственная дорога.

Портал ждет. За ним – вершина.

Здесь нас больше ничего не держит. Все потеряно, увы.

Осталась тяга наверх. Голод.

Что же дальше?

Пожалуй, пришло время выяснить.

Хэтти…[20]

Не знаю, зачем пишу. Наверное, прошло уже много лет, однако я до сих пор ни в чем не уверен. Где меня держат? В приюте, в тюрьме? Здесь есть люди – вероятно, вполне настоящие и обычные, хотя мне они таковыми больше не кажутся. Сколько меня не было в этом мире? Имеет ли это какое-то значение?

Они суетятся вокруг, словно муравьи, над которыми занесен башмак, словно лабораторные крысы, выброшенные из привычных клеток. Ненужные, бесполезные. Порой задают странные вопросы… Слова мне знакомы: я с детства помню их звучание и грамматическую форму, я ими пользовался всю жизнь, но теперь они для меня – пустой звук. Слова представляются мне автомобилями на шоссе. Каждое предложение – строчка в заранее написанном сценарии.

Я отмахиваюсь от них, как от надоедливых мух. Похоже, они меня боятся. Бормочут свою чепуху.

Что-то сломалось, испортилось. Ни в чем нет смысла. Сижу в теплой комнате (думал, больше уж не придется!) и