смотреть и невозможно отвести взгляд. Брешь господствовала над пещерой, над горой, над миром.

– Это что еще за чертовщина? – изумлено прошептала Палмер.

Мы встали как вкопанные, забыв о надвигающейся сзади опасности. Разноцветная воронка поглотила все наши мысли. Мы утратили способность бояться, паниковать, думать. Осталось лишь одно чувство – благоговейный трепет.

– Это грань, – пробормотал я. Воронка была совсем рядом. Хотелось подойти ближе, коснуться ее. – Пересечение между их и нашим измерениями, сердце гиперкуба.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – глянула на меня Палмер.

– Здесь все и кончится, – раздался сзади голос Джета.

Мы с трудом оторвались от дыры. Слишком долго находились в ступоре и позволили Джету, возглавляющему армию левиафанов, себя догнать.

– Вам не удастся отодвинуть их со своего пути. Вы не сможете украсть их реальность. Вы умрете – бежать вам больше некуда.

– Как сказать, – пробормотал я, покосившись на пространственно-временную брешь.

До Джета дошел смысл моих слов, и его лицо исказила гневная гримаса.

– Вы не сможете!

Я посмотрел на своих товарищей. Все они среагировали на мое предложение по-своему: кто-то тяжело вздохнул, другой пожал плечами, третий решительно кивнул, но смысл был один и тот же: что мы теряем?

– Да что ты говоришь…

Мы дружно бросились в сердце гиперкуба.

Нас поглотил бездонный цветной калейдоскоп. Меня потянуло вверх, и я, выпрыгнув из тела, устремился в бесконечность.

I [19]

Хэтти, дорогая моя…

Прошло десять лет с тех пор, как я ступил на гору. Отсчитываю годы и месяцы по календарю, слежу за часами, метками на стене, ориентируюсь по своим письмам, поэтому знаю точно. Увы, без этих помощников я времени не чувствую. Мгновения жизни замерли, застыли.

Знаю, что ко мне приедет твой отец. Жду его – вдруг он освободит меня из этой тюрьмы? Хотя я не совсем понимаю смысл слова «ждать» и чувствую: я здесь навечно.

Иногда задаюсь вопросом – зачем я пишу, Хэтти. Что даст тебе мой рассказ? Зачем я тебя в это втягиваю? Истина в том, что я никогда точно не знал ответа. Сперва я считал свои письма своеобразным дневником, который позволяет анализировать происходящее на глубоком подсознательном уровне. Но ведь дневник – он, по сути, письмо самому себе, и всякий раз, садясь писать, я чувствовал фальшь. Я посвятил жизнь игре в прятки, отрицанию прошлого, попыткам забыть себя за новыми задачами и тайнами. Уже не мог говорить с собой честно – не находил нужных слов. Они липли к страницам, будто смола.

Я сбежал от Наоко в больнице и потом делал все возможное, чтобы напрочь вытравить память о Санти и избавиться от гнетущего чувства вины. Увы, нельзя стереть себя полностью, а потом создать заново. Прошлое не даст. Наверное, поэтому осколок почти утраченной прежней личности цепляется за тебя, Хэтти, видя в тебе отражение втоптанной в пыль любви.

Ты теперь, наверное, уже совсем взрослая женщина. Я старик, если меня так можно еще назвать. На самом деле я умер на вершине той горы много лет назад. Почему мое тело до сих пор держится за жизнь, какой в этом смысл?

Жду своего времени.

С каждой прошедшей секундой ожидание становится все более тяжелым испытанием.

II

Где я?

Я в настоящем, Хэтти. В одном из настоящих, находящемся далеко в прошлом. В глубине веков, во времени зарождения всех живых существ. Не могу сказать, что у меня есть конкретное тело. На миг удивляюсь – ведь это должно беспокоить, однако ничуть не бывало. Мысль приходит и уходит, как и все на свете. Земля здесь красная, бурлящая. Она плюется лавой, гневом и яростью. Реки расплавленной мантии Земли, извиваясь, текут по поверхности планеты.

Сейчас ночь, но кругом светло. Вверху висит огромная луна, хотя у меня нет реального ощущения физического пространства. Я и здесь и там – везде. И все же луна чрезвычайно близко, она вырвалась из своей орбиты, подошла прямо к Земле и теперь заслоняет большую часть неба, как новая планета.

Приливные силы сотрясают Землю: одно притяжение борется с другим. Планеты сталкиваются и тянутся друг к другу, исполняя вечный танец, космическое перетягивание каната. Катятся волны лавы высотой с небоскреб, разбиваясь о только что возникшие горы, превращая их в кучку пепла, а потом возводя заново.

Здесь нет жизни, во всяком случае в моем понимании, и все же присутствует нечто куда более древнее, таящееся в глубинах земли и излучающее оттуда свою волю. Это не добро и не зло, оно просто существует.

Я моргаю, хотя у меня нет ни век, ни глаз, ни лица, и оказываюсь на поверхности. Тем не менее ощущения знакомые: свет загорается, гаснет, мигает.

Почему я здесь?

Наверняка не просто так – мне хотят что-то показать.

Я нахожусь в гористой местности. Твердый камень и жидкая лава – ничего другого Земля пока не родила. Даже льда нет, и воды совсем мало. Черные пористые скалы – вулканические следы миллионов лет извержений – напоминают нарывы на лице планеты.

Передо мной стоит человек. Не узнаю его, но понимаю, что он относится к тому же виду, что и я. Он обнажен, как Адам. Я вижу его во всех подробностях – голова, плечи, живот, гениталии, слегка расставленные ноги и раскинутые руки. Витрувианский человек?

Это точно не рисунок, он вполне реален. Его глаза лучатся тихой мольбой. Человек похож на меня, в нем живут те же надежды, мечты, страхи и страсти.

Небо над ним содрогается, луна мечется в своем небесном ложе, растягивая и раздвигая его; мигают звезды.

Я с ужасом наблюдаю, как человек приподнимается над землей, словно его тянет неведомая сила – тянет, а потом разрывает на части. Выдергивает руки из плеч, а за ними ноги из бедренных суставов. Хлещет кровь, лицо человека искажается в смертной муке. От конечностей отделяются кисти рук и ступни, а затем тело распадается на множество кусков: пять, десять, двадцать…

Невредимой остается лишь голова, плавающая среди ошметков. Фрагменты тела складываются вокруг нее в геометрический узор, составляют новые формы и фигуры. Они вращаются вокруг друг друга, словно танцующий фрактал, ищут новый ритм, будто направляемые невидимой рукой. Тело превращается в инструмент, который следует довести до совершенства, как кузнец оттачивает закаленную сталь, как музыкант подбирает идеальные созвучия.

Все залито кровью: она пропитывает землю, смешивается с ней и, продолжая орошать все вокруг, дает начало жизни. Я и сам покрыт кровью. Она меня душит, и я хочу вдохнуть, однако как вдохнешь, если нет рта? Хочу закрыть глаза, но и глаз нет.