Когда наконец появилась Наоко, я не смог с ней поговорить. Не нашел в себе сил даже на нее посмотреть. Знал в глубине души: уже никогда не смогу. Позже Пол рассказал мне, что именно Наоко отключила систему жизнеобеспечения, а я даже не решился зайти посмотреть на Санти.

Я прекрасно знал: если мозг мертв – это конец. Санти в любом случае уже не было среди живых. На что смотреть? На результат собственного преступления?

Я ушел. Я сбежал. Собрал вещички, прыгнул в самолет и, как последний трус – хотя почему «как»? – поспешил исчезнуть.

С тех пор я только и делал, что бежал.

Дату не знаю

В пещере под горой [16]

Дорогая Харриет!

Шторм все еще бушует. Страж так и не вернулся, но мы ждем.

Высота здесь такая, что требуется кислород, иначе сознание меркнет. Все уже использовали по одному баллону и взялись за второй. Запасов осталось не так много – не знаю, сколько еще мы здесь высидим.

Изучаю фотографии Полины при свете фонарика, пытаясь определить маршрут, которым можно выйти к вершине. В пещеру ветер не задувает, поэтому здесь немного теплее и хотя бы можно думать о чем-то, кроме свиста в ушах. Надеюсь, мне удастся определить по карте, где мы находимся, однако следующий переход простым не будет. Если нырнуть в ближайшую складку – попадем в подземелье. Подобный вариант меня не радует.

В последнем письме я излил душу, Хэтти, и теперь полностью опустошен. Поплакать бы, но не могу. Хочется закрыть глаза и ощутить очистительную боль, которая должна прийти после столкновения с темной половиной собственной души, – тогда я, во всяком случае, почувствую в себе человеческое начало.

Увы, катарсис мне заменяет сидение в пещере и полная тишина.

Наоко устроилась рядом и, так же как я, смотрит в стену. Почти не различаю ее в тусклом свете, за многими слоями одежды и альпинистской экипировки, хотя вижу, как у нее порой вздрагивает рука. Мы многое пережили на горе, и Наоко пока не полностью пришла в себя. Вроде знакомый человек, а вроде и нет.

Она помалкивала, да в словах и не было нужды. Должно быть, я, выплеснув много лет копившиеся чувства, теперь излучал вполне ощутимую ауру стыда и вины.

Наверное, мы молчали целую вечность, а потом я все же заговорил:

– Я любил его больше всего на свете.

– Знаю, – медленно кивнула Наоко.

– Надеялся, сумею забыть. О нем, о тебе… Сбегу от прошлого и буду бежать, не останавливаясь. Увы, ничего не вышло.

– Знаю, – повторила она.

– Пытался жить дальше, – продолжил я, – начать все заново. Чего только ни испробовал, чтобы забыть! Запер воспоминания в дальнем уголке мозга, но теперь уж их под замком не удержишь… Ни вину, ни ненависть. Я все это время себя ненавидел, Наоко, и ненависть меня вконец измотала. Устал…

Я повернулся к ней. На ресницах у нее висели слезы, лицо раскраснелось. Она молча взяла меня за искалеченную руку.

– Что мне делать? – умоляющим тоном произнес я. – Мне действительно плохо и от вины, и от стыда. Скажи: как быть, Наоко?

– Помнишь нэцкэ, которые я вырезала в память о матери? – тихо спросила она.

– Конечно, – нахмурился я, не улавливая смысла, – фигурки черепашек.

– Утрата мамы каждый день отзывалась во мне болью, и все равно я постоянно ее вспоминала. Нельзя притвориться, что прошлого нет, и двигаться дальше. Ничего нельзя начать заново, Гарри. Мы несем с собой груз прожитых лет, и единственный способ жить в настоящем – постоянно помнить о прошлом, использовать его как зерно, из которого прорастет будущее.

Я повесил голову. Не хотел следовать совету Наоко, не хотел даже слышать об этом.

– Ты должен найти в себе силы говорить о нем. Помнить его, Гарри. Мы с тобой должны быть способны вместе вспоминать нашего мальчика.

Содрогнувшись, я покачал головой.

– Да, Гарри, да, – настаивала Наоко. – Ты можешь, хотя бы ради меня. Эта гора… – Она прижала ладонь ко лбу. – Прошу, помоги мне снова вернуться к себе. Расскажи о своих любимых днях из прошлого, о самых лучших днях, а я расскажу о своих.

И я начал говорить – медленно и сбивчиво. О выставке Джакометти, которую мы посетили в Лондоне. О сказках, которые сочиняли перед сном, о бесконечных историях и вымышленных путешествиях. О том, как Санти держал меня за руку, когда боялся.

Наоко поведала, как они с сыном рисовали, пока я был на работе, как Санти тайком таскал из кухни овощи, когда она готовила, как бегал с ними по квартире.

Еще несколько минут назад я был уверен, что, открыв сейф в мозгу и обнажив душу, окончательно сломаюсь, однако каким-то неведомым образом разговор с Наоко позволил мне успокоиться.

Все будет хорошо…

– Ты принес ему столько добра, – сказала она. – Я не прошу тебя забыть о том, что ты сделал, за что себя винишь. Когда ты будешь вспоминать о Санти, тот день все равно всплывет, ведь так?

– Не знаю, – глубоко вздохнул я. – Все эти годы я убеждал себя, что либо Бога нет и случившееся – исключительно моя вина, либо… Бог есть и он меня за что-то наказывает. Томас говорил: все мы – часть божьего замысла. Раз так, значит, Он заранее планировал наше несчастье? – Я покачал головой. – Возможно, Томас сбрендил. Да и остальная команда тоже. Возможно, Бог существует, однако он либо глуп, либо злобен, хотя ни то, ни другое не имеет смысла. Впрочем, какая разница? Мне уже наплевать на эти соображения, Наоко. Знаю одно: хочу, чтобы мы с тобой выжили, прошли через испытание. Мы потеряли столько времени, а ведь могли бы…

Я замолчал, глядя ей в глаза. В таких глазах можно пропасть, раствориться навсегда. Погрузился бы в них на всю жизнь…

– Мне так его не хватает, – вздохнул я.

– Знаю, – третий раз повторила Наоко и обняла меня. – Мне тоже.

Я разрыдался. Нет, не истерически, а тихонько, дав выход многолетней тоске. Уткнулся лицом в плечо бывшей жены и постепенно высвобождал накопившуюся печаль.

Немного успокоившись, взял Наоко за руки.

– Когда выберемся отсюда… Не если, а именно когда – начнем все сначала. Нет, не так. Мы не предадим прошлое забвению, мы… продолжим. Сделаем следующий шаг. Я люблю тебя!

Наоко улыбнулась.

– Я всегда тебя любила, Гарри. И всегда буду любить.

Она наклонилась ко мне, и я прижал ее к груди. Ощущение хрупкого тела любимой позволило мне сбросить с себя тяжкий груз. Я