– Утром на крыльце вы найдете завтрак. Мы будем петь вашу любовь, и все будет хорошо у вас обоих. Завтра приходите к нам, девочка, но не спешите. Любви нужно уединение.

Домик, маленький и уютный, стоял на краю большого оврага, и с его крыльца можно было потрогать верхушки сосен. Широкая кровать, сундук, столик, стул с резной спинкой, изображающей переплетение листьев. Вот и вся обстановка. Столик успели накрыть чьи-то заботливые руки, они же переложили подушки букетиками душистых трав. Несмотря на снег за окном, здесь было очень тепло, в маленькой печке горел знакомый синеватый огонек, похожий на защитные узоры воинов. Он не требовал подбрасывать поленья.

Эпона села на кровать, Эдвард подумал и занял стул. Они все равно были очень близко, почти соприкасаясь коленями. Когда церемонии и веселье оказались за дверью, осталась неловкость. Каждый из них понимал, что следует за свадьбой. Но ни один не хотел говорить об этом первым.

Эпона уже почти привыкла к тому, как выглядит Эдвард в свадебном наряде Дин Ши, к тому, что сейчас она видит его наполовину обнаженным. Сейчас он сидел напротив, улыбался, был похож на себя и немного не похож. Будто стал выше ростом или его радостная уверенность стала спокойнее.

Надо было о чем-то говорить. Но они так и сидели, как будто все слова разом вылетели из головы. Вот так представляешь себе какое-то событие, а потом оно настает. И совсем не те мысли, чувства, обстоятельства. А ты не знаешь, как оно… правильно. Или здесь не бывает этого «правильно»… Они же не сдают экзамен на звание мужа и жены? Ши, к счастью, не были любопытными, они просто ушли по тропинке к саду, откуда еще доносились их песни. Они пели любовь, как обещала Ройсин. Для них праздник продолжался.

– Ты так смотришь, как будто у меня крылья выросли, – наконец рассмеялся Эдвард.

– Я не привыкла к тому, что одежду можно нарисовать.

– Это не совсем одежда, хотя… без нее, правда, чувствуешь себя более голым. Я думал, что замерзну, но здесь совсем не холодно. Если бы столько магии было в нашем мире…

– И в нашем хватает, надо только научиться ее видеть. Я забрала в дворцовом саду упавшего медвежонка, и в междумирье он превратился в живого. Он был чем-то похож на тебя и так ласково ткнулся носом мне в ладонь, что сразу перестало быть страшно.

– Вот так? – Эдвард вскочил со стула, встал перед Эпоной на одно колено и сам ткнулся лицом в ее руку, щекоча ладонь дыханием.

Она замерла, потом рассмеялась и погладила его по голове, выпутывая из волос праздничный венок. Она чувствовала прикосновения его губ к пальцам, жилкам на запястье, горячие и обжигающие этой горячностью. Эпона осторожно вела пальцами по узору, который начинался у шеи и вился по предплечью, потом по груди, уходя под складки зеленого пледа. Одно прикосновение за другим. Эдвард дурачился, и все вокруг перестало быть церемонией. Приятно чувствовать его губы. Тепло от его кожи. Горький травяной аромат его волос. Как будто стена рухнула и на Эпону обрушился шквал новых ощущений, от которых внутри что-то сжималось, как жмуришь глаза, выйдя из темноты на свет.

Вдруг мир в прямом смысле перевернулся. Эдвард подхватил ее и уронил на кровать, придавливая собой. Теперь в его глазах блестело не только озорство, а то самое чувство, которое сама Эпона не знала как назвать. Ему было мало пристойных имен. К фоморам пристойность!

Легкий шелк платья не был преградой для жаркого объятия, в котором чувствуешь другого всем телом и открываешься навстречу. Это хмель ежевичного вина или отзвуки волшебных песен? Эпона не знала, и ей впервые было все равно. Можно чего-то не знать и быть счастливым. Закрыть глаза и чувствовать, как бьется его сердце, как от прикосновения губ расходятся под кожей теплые волны. Лишившись пояса, ее платье стало свободным, теперь между нею и Эдвардом будто ничего не было. Как легко плед воина Дин Ши может соскальзывать с плеча. Как горячо, когда чувствуешь объятия всем телом. Как легко целовать в ответ, когда закрываешь глаза и делаешь то, что вздумается.

В любви не бывает правильно и неправильно, только приятно и неприятно.

«Нет, старейшина Гьетал, мы не захотим вернуться на праздник. Мы хотим быть вместе. Вы бы нас поняли».

* * *

Следующий день был неторопливым, как положено у ши. На крылечке утром они нашли заботливо завернутый завтрак, горячий и вкусный – каша с медом и орехами, обжаренные в семенах и специях полоски сыра, печеные яблоки с изюмом и брусникой. Они завтракали, гуляли, принимая поздравления и заходя в дома, куда их приглашали – то есть во все. Катались в обнимку с длиннющей горки навстречу цветным огням, восторженно крича в два голоса. Смотрели на замерзшее озеро, обнявшись и закутавшись в один плед на двоих. Пили вино в доме Каллена и Ройсин, и Эдвард после третьей чаши пел песню про Генри, которую с удовольствием подхватили молодые ши.

Потом Мэдью пошептался о чем-то с Эдвардом, взял его руки в свои и запел без слов, озорно, легко. И указал за окно. Там, между домами, к двери пробирался медвежонок. Тот самый медвежонок, что рассыпался искрами, сдерживая железных гончих, часть магии Эдварда. Эпона засмеялась от радости, когда зверюшку впустили в дом и поставили ему миску с чем-то сладким, а Каллен сказал:

– Негоже гибнуть маленькому хранителю. Пусть гостит у нас до завтра, а хочешь – оставь совсем. Тогда часть твоей человеческой души так и будет жить в мире зеленых холмов, напоминая о нашей дружбе.

Так и порешили.

Потом Эдвард и Эпона сидели вдвоем при свечах в своем домике. И рано пошли вместе в постель, где между ними уже не было смущения и неуверенности – только предвкушение и удовольствие, только новые открытия в той любви, которой они теперь учились вместе. Засыпать обнявшись, переплетаясь руками и ногами, было отдельным счастьем, мучительно коротким – заснули они быстро и глубоко.

Утром ши проводили их к ферну. Пора было возвращаться, как ни хотелось погостить еще в этом тихом зимнем волшебстве, таком теплом и сладком. Но и Эдварда, и Эпону ждали близкие. Ждали, ничего не зная толком об их судьбе. И нельзя было больше медлить.

– Увидимся на Имболк, – так говорили им на прощание, и прощание это было светлым и чуть грустным. Даже Гьетал вышел благословить их как старейшина, и