– Эдварду понравится, когда ты останешься вовсе без платья! – рассмеялись ши из семьи Вереска. А Ройсин серьезно сказала:

– Но ты одеваешься сейчас не для него. Для себя, чтобы стать той, какой ты себя хочешь увидеть. И для самого праздника. У праздника есть свой живой и веселый дух, и он дарит нам больше счастья, когда мы радуем его красотой тела и одежды, угощения и поступка. Ну же, сестра моей дочери, какой цвет обрадует тебя и твой праздник?

Эпона задумалась. На йольском балу, таком счастливом и приведшим к такой беде, она была в теплом коричневом, и ей нравился этот цвет. Но сейчас настроение ее было иным. Как после выигранного боя… но она и была после выигранного боя. И не одного.

– Я хочу красное платье! – сказала она даже громче, чем хотела, и все же добавила: – Если в нем будет что-то коричневое, то лучше и быть не может.

– Ты хорошо выбрала. – Ройсин положила руки ей на плечи. – Хэй, народ зеленых холмов, слышите? Невеста будет в красном и коричневом!

Вокруг радостно закричали, словно Эпона сделала что-то хорошее, сама того не зная. Ройсин улыбнулась:

– Цветом, как и цветами, мы говорим без слов. Надевая зеленое, ты говоришь – посмотрите, я дитя леса и холма, я с вами, народ ши. Надевая синее – я спокойна и ласкова, как вода, но обидишь меня – и узнаешь, как вода грозна. Надевая золотое – помните, мне принадлежит этот день или это место, я лучшая здесь и сейчас. Ты наденешь красное – цвет воительницы, цвет той, что утверждает свое знамя на поле боя. И коричневое – цвет земли, той, что сильнее всего, мудрее всего, увереннее всего, что дарит жизнь. Это хороший выбор. Слышишь, все рады. А теперь иди!

Эдвард подошел к Эпоне, взял за руку:

– Я уже знаю, что ты победила. Отец Эшлин ведет меня готовиться к свадьбе, как у них положено. Он обещает ежевичное вино нового урожая. Чтобы я не волновался.

– А мне обещали прическу, платье и что-то еще. Ты разве волнуешься?

– Знаешь, после его слов мне почему-то кажется, что да.

Они оба засмеялись, и подбежавшие ши повели их в разные стороны. Но руке Эпоны все еще было тепло.

* * *

В купальне дома Ур, Вереска, пахло медом и цветами. Мраморная купель уходила вниз, в пол – туда нужно было спускаться по ступенькам. В нагретую воду девушки бросали тканевые мешочки, один за одним.

– Что это? – Эпоне было любопытно.

– То, что придаст свои свойства воде и даст тебе отдых и красоту. Смотри, вот в этих – дробленый в ступке овес, а в этих – шалфей и вереск. Сейчас принесут кувшин со смесью меда, молока и розового масла. Иди в воду, наша новая подруга. Тебе будет хорошо. Давай поможем раздеться и распустить волосы.

Ши не стеснялись обнаженного тела, Эпона знала это от Эшлин и видела сейчас. В купальне было жарко от нагретой воды, и девушки раздевались, оставляя лишь браслеты на руках и ногах – и свои Кристаллы на шее, разумеется. Рядом с ними, низкорослыми, гибкими, легкими, она казалась себе слишком большой и неуклюжей, но ни одного злого или сочувственного взгляда не поймала. Их веселье было искренним и теплым.

После щедро вылитого кувшина меда с молоком и маслом Эпоне казалось, что она в летний полдень прилегла отдохнуть под розовый куст. В горячей ароматной воде хотелось дремать. Глаза закрывались сами. Кто-то поднес ей кружку с подогретым сладким вином. Кто-то пел тихо, и несколько голосов подхватили песню о цветах и пчелах, о меде полуденном, его сладости и горечи.

– Тебе нужно немного поесть, – от этих слов Эпона проснулась и поняла, что к ней медленно возвращается бодрость. – На свадьбе будет большое угощение, но не стоит ждать его совсем уж голодной. Мы вымоем тебе волосы, ополоснем их травами, и пойдешь с нами к столу.

Уже у низкого стола, когда чистые, промытые волосы пахли горько и свежо и кожа казалась чистой и нежной, как никогда раньше, Эпона спросила:

– Это может прозвучать глупо или обидно, но все же… Почему вы, впервые увидев меня, ведете себя так, словно я давняя ваша подруга? Неужели лишь потому, что я родня семье Ежевики?

– Нет, не в этом дело, ты ведь не нашей семье родня. Зато ты смелая и решительная, мы любим такое. Ты пришла в страшные туманы, а потом в наши холмы из мира дыма и хлебной закваски за своим женихом и не побоялась чудовищ на своем пути. Ты помогла оправдать старейшину Горта, а значит, принесла нам немного больше покоя, чем было до сих пор. А еще…

Они переглянулись и засмеялись своим колокольчиковым смехом.

– А еще на веселой свадьбе вокруг невесты кружится целое облако удачи и радости. Ты не умеешь его видеть, но мы тебе покажем. Вдыхать это облако сладко, как пить летнее вино и есть медовое печенье. А мы любим сладкое.

* * *

Платье сшили всего за несколько часов из темно-алого, как вишня, шелка. Когда-то, словно в другой жизни, отец приказал ей надеть к приему вишневое. Может, он был не так и неправ?

Широкие рукава отделали золотисто-коричневой тесьмой, такая же тесьма украсила четырехугольный глубокий вырез. Коричневый пояс перехватывал платье под грудью. Нижняя рубашка тончайшего льна, чуть белела в вырезе и мелькала в прорезях рукавов.

Волосы Эпоны расчесали, заплели в две косы и подняли их, уложив короной. В эту корону вплели веточки рябины и золотые нити. Ройсин пела, одевая ее, и ши из семьи Вереска пели, причесывая. И Эпоне казалось, будто сама эта песня укладывает складки и пряди.

– Очень красиво, – Ройсин сказала это так, словно долго искала недостаток и была удивлена тем, что не нашла. – Пойдем к зеркалу, сестра моей дочери. В тебе нет изъяна. Ты такова, какой должна быть.

Медное зеркало в рост отразило Эпону, похожую на королеву из книги стихов Томаса Лермонта, на даму с драгоценных витражей.

– Это не я, – прошептала она.

– Это ты настоящая, – сказала Ройсин. – На мосту, готовая драться за свою любовь и свою клятву, ты тоже была настоящей. Мы бываем настоящими по-разному. Проверить очень просто. Твоему телу и разуму хорошо сейчас?

Эпона прислушалась к себе. Платье ощущалось легким и свободным, в нем хотелось двигаться, танцевать, волновать складки шелка и летящие рукава. Волосы лежали мягкой приятной тяжестью, открывая шею. Запах трав и меда