не дрогнуть, не показать, что боль пронзает плечи и шею, что тело едва держится. Лицо должно оставаться спокойным, ровным, почти каменным, а внутри слышится только быстрый стук крови и злое, упрямое «терпи».

Стою, сосредоточиваясь на собственном дыхании — коротком, сдержанном. Запрещаю себе любое лишнее движение. И в эту секунду сильнее всего хочется одного: чтобы все это наконец закончилось.

* * *

Комната хладниц в школе Ордонанс простая, почти безликая: четыре одинаковых кроватей, четыре тонких бордовых покрывал, у каждой — тумба и ящик для одежды. У стены тянется высокий шкаф, рядом лежат коробки для обуви. Всё ровное, аккуратное, но без тепла.

Единственное, что радует взгляд в этой комнате, — большое окно. Оно выходит прямо на внутренний сад, где посреди ухоженной зелени сверкает огромный мраморный фонтан. Вода переливается в солнечных лучах, струится по белому камню и разбивается о чашу, наполняя пространство мягким, ровным шумом. Этот звук тянется через приоткрытую створку и будто стирает лишние мысли, успокаивает лучше любых наставлений.

У каждой из нас есть свой маленький ритуал, своя тихая привычка, за которую держишься, чтобы не раствориться в одинаковых днях.

Лика почти всегда сидит с книгой в руках. Она никогда не говорит, что читает, и всегда отводит взгляд, если кто-то спрашивает. Далия по вечерам рассматривает один и тот же мятый, изрядно потёртый лист бумаги. Никому не показывает, что на нем изображено. Держит его так аккуратно, словно боится порвать, будто этот лист самая важная часть ее жизни. Мирель каждый вечер вычесывает волосы с такой щепетильностью, будто готовится к осмотру. Стоит перед зеркалом, тщательно собирает локоны в слабую косу и только тогда позволяет себе лечь. Виена до изнеможения проверяет рубашки и платья. Водит ладонями по ткани, ищет складки и пятна, что-то разглаживает, переспрашивает саму себя, всё ли чисто. Не успокаивается, пока каждый шов не будет безупречным.

А я… Я каждый вечер выдвигаю ящик, чтобы проверить на месте ли виель. Она спрятана под сложенной одеждой, как единственная часть жизни, которая не принадлежит Ордонансу и долгу. Только я и этот белый, как иней, корпус. Иногда касаюсь его кончиками пальцев, будто прикасаюсь к чему-то, что мне не положено иметь.

Сейчас в комнате тихо, девочки ушли на «ужин». Люди называют так называют вечерний прием пищи, а для — Аль риен. Пища не нужна эридам, нас поддерживает имфирион, энергия человеческих эмоций. В школу приходят добровольцы, каждый раз разные. В ком-то чувствуется тревога, в ком-то тоска, иногда появляется надежда или скрытая злость. Попадаются и те, кто действительно хочет ощутить этот особый хлад, ровное спокойствие, которое дает прикосновение эриды. Есть и любопытные, которым просто хочется понять, правда ли мы забираем чужое горе и страх.

Подхожу к узкому зеркалу в конце комнаты и стараюсь разглядеть, насколько сильно порвалась кожа. Осторожно отгибаю ворот платья, и взгляд цепляется за свежую полоску крови. Корка уже начала подсыхать, ниже тянется багровый след от цепи. Кожа вокруг припухла и ноет, будто напоминает о каждом шаге, который пришлось сделать сегодня.

Я вытираю пальцем кровь на шее, и уже хочу отойти от зеркала, когда в отражении мелькает тень. Сначала кажется, что просто устала и глаза играют со мной, день был слишком длинным. Но тень снова движется, и в окне проступает знакомый силуэт. Широкие плечи, небрежная светлая челка, черная форма усмирителя.

— Сарен, мы же договаривались встретиться после отбоя, в саду, — слова сами вырываются до того, как он успевает поставить ногу на подоконник.

Сарен улыбается, свешивается с подоконника так, что чуть не задевает щекой листья плюща, что растёт на внешней стене здания.

— Позже не смог бы прийти, через час уже выдвигаюсь. На границе в Арвалисе опять что-то вспыхнуло. Говорят, бунт небольшой, но людей много, обозленные, и солдаты к ним примкнули. Наших вызывают на подавление, срочно. Но ты не переживай, твоя просьба останется у меня, я обещал, — говорит он спокойно, почти мягко, хотя в голосе слышится скрытая спешка.

Я наконец оборачиваюсь, опуская руки. Сарен стоит у окна, будто чужой штрих на ровном, безмятежном листе, его темное облачение сразу бросается в глаза. В отличи от утонченного и лишенного грубости хартана хладницы, у усмирителей форма имеет тяжёлые, металлические накладки на плечах и груди, запястья закрываются кожаными наручами. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: его работа не о покое, а о силе.

Он старше меня на два года, и это видно сразу. В том, как уверенно стоит, как спокойно смотрит, без суеты, с лёгкой иронией, но всегда внимательно. Мы познакомились на совместных уроках усмирения: часть практики проходила парами, мальчик и девочка, чтобы учились чувствовать эмоции друг друга, учились работать в связке. Меня выбрали к нему, потому что оба тогда считались «проблемными» — я слишком часто попадала под надзор, он слишком часто спорил с наставниками.

Теперь он уже давно служит усмирителем, а я только заканчиваю обучение. Он привык к приказам, к городским стычкам, к постоянному риску, поэтому так легко согласился помочь мне.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он и взгляд сразу падает на расстегнутый ворот моего платья. — За что на этот раз, Элария? Признавайся.

— Ты что, не слышал? — смотрю на него чуть снизу вверх. — Кажется, уже половина Веларрона шепчется. Хладница, видите ли, посмела вмешаться в людской спор на рынке. Нарушила древние порядки, спасла мальчишку, вместо того чтобы стоять в стороне и наблюдать за казнью. Теперь вот, расплачиваюсь за свое великое милосердие.

Сарен качает головой, на губах появляется тень улыбки, больше усталой, чем ироничной.

— Только ты могла так вляпаться, — тихо говорит он, опуская взгляд. — Знаешь, что наставницы теперь будут делать из тебя пример для всей школы?

— Пусть делают, — отвечаю спокойно. — Я не собираюсь извиняться за то, что сделала. Может, хоть кто-то из этих детей поймет, что эриды не просто часть чужого порядка.

— Да, вот только это никого не интересует, — вздыхает Сарен. Он опирается ладонями о подоконник, бросает короткий взгляд в сторону сада. — Не думай, я не защищаю правила. Просто хочу, чтобы ты осталась цела. Ордонанс всегда был строг к тем, кто выделяется.

— Завтра я уйду отсюда, — тихо говорю, наблюдая, как его лицо слегка меняется, будто он и так знал, но все равно хотел услышать от меня самой. — У нас обряд Избрания. Хладниц отправляют во дворец.

— Уже