не поздно. Но я вспоминаю лицо мальчика, его страх, и понимаю, что поступила бы так же.

Не могу выкинуть из головы и взгляд того незнакомца, в котором мелькнул холодный, почти хищный интерес, когда мои пальцы легли ему на горло. Его эмоции до сих пор тлеют где-то в груди и не отпускают. Он не был похож на нищего: плащ дорогой, чистый, движения слишком уверенные для бедняка. Не думаю, что он бы сильно огорчился, если бы его кошель пропал. Все в его эмоциях говорило о другом — будто ему нужен был не сам кошель, а процесс, азарт, чужой страх, вся эта короткая вспышка насилия на виду у толпы. Он ждал внимания, будто сам питался им.

И все же, мальчишка… Почему он так отчаянно не хотел открывать мешок? Хлеб, яблоки, лепестки огневицы… что в этом такого? Наставница рассказывала, что выжимку из этих лепестков добавляют в настои и мази, чтобы снизить жар и облегчить боль. Почему он так испугался, что кто-то их увидит?

Все это крутится в голове, не отпускает. А Рейлин продолжает читать лекцию, будто хочет вытравить из нас любую тень непослушания, любую попытку сделать хоть что-то не по правилам.

— Элария Дарр, — голос наставницы становится жёстче, — ты не имеешь права выбирать, кому сочувствовать. Хладница существует для порядка. Для спокойствия других, а не для своих порывов.

Она медленно проходит мимо меня, серебристая указка скользит по цепи, будто проверяя, не ослабла ли хватка камня на моей шее.

— Запомни: ни жалость, ни страх, ни попытки сыграть в милосердие не делают тебя сильной. Они делают тебя опасной для самой себя и для тех, кто тебе доверяет.

Она останавливается вплотную возле меня, продолжая буравить меня своими фиолетовыми глазами.

— Твое счастье, что Совет уже отправил список хладниц во вдовец. Уже завтра, ты и еще шестеро учениц отправитесь во дворец, чтобы предстать перед Его Высочеством принцем Дарианом Эрданом.

Она поворачивается, указка слегка скользит по воздуху, как если бы она мечом рассекала имена.

— Так же едут: Далия, Мирель, Виена, Лика, Арисса и Кора. Всем вам завтра будет выдан хартан, сшитый индивидуально для каждой. Ни одна не имеет права появиться во дворце в чем-то ином. И, думаю, о волосах мне напоминать не стоит.

В этот момент солнце неожиданно появляется в самом окне, прямо за спиной наставницы, будто вспыхивает пламенем. Луч режет по залу, отражается в полированных плитах, скользит по девочкам и упирается прямо мне в лицо.

Этого мне еще не хватало. Я стараюсь не моргать и не щуриться, чтобы наставница не заметила. Если подам хоть малейший знак, что мне неудобно, она обязательно добавит еще пару часов с этим каменным ожерельем. А у меня и так уже сил нет, ворот рубашки стал влажным — цепь разорвала кожу и я с досадой отмечаю, что снова придется отстирывать кровь.

Наставница уже не смотрит на меня, она продолжает указывать серебряной палкой, перечислять имена и повторять: «Вы — лицо Ордонанса, завтра ваш день…»

Завтра наступит этот странный день которого все ждут и в то же время боятся. Придется выйти к принцу и стоять прямо перед его взглядом. Ни одна ученица так и не поняла, как вообще будет происходить выбор хладницы будто сама неопределенность тоже считается проверкой и лишний раз напоминает, что лишнего знать никто не должен. Даже Рейлин избегает ясных слов. Только перечисляет правила и добивается полной покорности.

Наставница делает шаг вперед, серебряная указка замирает в воздухе.

— Теперь переходим к репетиции. Во время церемонии, когда прозвучит ваше имя, вы должны будете войти в зал и подойти к трону. Идти медленно, ровно, спину держать прямой, голову опустить. Остановиться так, чтобы расстояние до Его Высочества было не больше и не меньше пяти шагов.

Внутри стараюсь собрать каждую деталь: шаги, позу, взгляд в пол. Нельзя ошибиться, нельзя дать слабину, нельзя привлечь к себе внимание хотя бы одним неосторожным движением. Эти слова я слышала много раз, но сейчас они звучат иначе, будто речь идет не о простом ритуале, а о приговоре, который нужно принять молча.

— Когда остановитесь, — продолжает Рейлин, — опускаетесь на левое колено, правое вытягиваете вперед под идеальным углом, левая ладонь — на колено, правая за спину. Взгляд строго в пол. Вы не имеете права смотреть на принца, пока он не обратится к вам. А теперь повторяем, Элария.

Моё имя падает в тишину, будто удар по нерву и внутри сразу все сжимается. Кажется, наставница правда собирается заставить выйти меня прямо сейчас, с этой тяжёлой плитой на шее. На миг застываю, будто ноги перестают слушаться, но Рейлин уже смотрит прямо в моё лицо, и в этом взгляде нет ничего кроме жесткого ожидания.

— Сделай шаг, так чтобы никто не усомнился в твоем праве служить при дворе хладницей. Если оступишься, если дрогнет лицо или, не дай Всевышний, рухнешь на пол, я догоню посла, который только что отправился во дворец, и вычеркну твое имя из списка. Да, Элария, происхождение не даст ни капли снисхождения. Вперед.

Девочки не поднимают глаз, ни одна не смотрит прямо, но я чувствую их внимание, будто тепло от многочисленных взглядов, спрятанных под ресницами. Солнце продолжает бить в глаза, узкая полоска света режет по векам и заставляет моргать чаще обычного. Кровь под воротником уже не просто влажная: она липнет к коже, щиплет, и этот жгучий дискомфорт вынуждает держать подбородок выше, чем хотелось бы, чтобы не согнуться и не показать слабость.

Хочу ли попасть во дворец? Нет ни малейшего желания. Мысли об этом вызывают только холод. А вот желание сбежать из зала, из Ордонанса, из-под внимательного взгляда наставницы становится почти острым.

Делаю первый шаг, ступня ложится ровно по линии. Потом второй, третий — цепь натягивается, и тяжелая плита раздирает кожу на ключицах. Каждый шаг отдается болью, но останавливаться нельзя.

Краем глаза отмечаю, как Рейлин следит за каждым моим движением. Серебряная указка замирает в воздухе, будто готова впиться в любую ошибку. Вдыхаю глубоко и медленно, чтобы не сбить ритм и не выдать лицом ни малейшего напряжения.

Перед воображаемым троном считаю нужное расстояние. Опускаюсь на левое колено, правую ногу вытягиваю вперед под выверенным углом. Левая ладонь мягко опускается на колено, правая скрывается за спиной. Взгляд направляю в пол, чтобы ни на миг не пересечься с глазами наставницы и не выдать внутренний жар. Только бы