не только не допустят ко двору, но и ни одна уважаемая семья не захочет принять ее к себе.

— Напоминаю, — звонкий голос Рейлин нарушает тишину в зале, — через неделю состоится Обряд избрания. Тем кому в этом году исполнилось двадцать два года отправятся во дворец и будут представлены перед Его Высочеством, наследным принцем Дарианом Эрданом. Он сам выберет, кто станет его хладной тенью. Остальные будут распределены между его приближенными: советниками и старшими, а кого не выберут вовсе, тех отправят в Ордонанс на дальнейшее обучение. Не думаю, что многие из вас мечтают вернуться, поэтому советую начать думать не о себе, а о долге.

Мне не нужно смотреть по сторонам, чтобы почувствовать, как от этих слов воздух становится тяжелее. Обряд избрания это то, к чему нас готовят с первого дня в этой школе. Все, даже самые смелые девочки задерживают дыхание, будто опасаются, что громкий вдох оставит их еще на один год в этих стенах.

— Почему выбирать себе хладницу может только принц? — спрашивает Лиетта, не опасаясь, ведь ее имя в списке не появится еще много лет. — А остальных просто распределяют? Разве это справедливо?

— Потому что наследный принц — будущий король, — отвечает наставница. — Его эрида не просто слуга. Она его тень, его опора, его защита. Связь между наследником и его хладницей это ответственность перед всем Веларроном.

Она делает паузу, словно ждет, пока все это поймут.

— Только он сам может выбрать ту, кому доверит собственные эмоции, — продолжает наставница. — Остальные хладницы служат при дворе, среди советников и старших. Их выбирают исходя из нужд короны. Это традиция, установленная задолго до вас.

Для нас это объяснение не новость, но каждый раз слышать его тяжело. Мы понимаем, что одна из нас рано или поздно станет чьей-то тенью по выбору, а остальные просто окажутся распределены, будто вещи, которые раскладывают по полкам. Все решат за нас, а нам останется только принять.

— Семь дней, — повторяет Рейлин, — чтобы показать свою готовность. Чтобы Его Высочество увидел в вас силу, преданность, бесстрашие. На следующем уроке будем отрабатывать поклоны для Обряда избрания. И не забывайте, вы здесь не для того, чтобы выбирать. Вы здесь, чтобы доказать, что достойны служить. Не только трону, но и всему Веларрону. Его Высочество Дариан Эрдан наблюдает внимательно. Кто-то из вас получит шанс войти в историю своего рода, став хладной тенью при наследнике. А теперь, все встали.

Скамьи тихо скрипят, кто-то неловко задевает пол ногой, но все поднимаются быстро и почти одновременно. Я тоже встаю, стараясь не шуметь и не выделяться среди остальных.

— Повторяйте клятву вслух, — командует Рейлин.

— Перед народом Веларрона и домом Эрданов,

Клянусь служить и хранить покой династии,

Скрывать свои мысли и чувства,

Отказаться от желания быть свободной,

Подчиняться старшим и следовать их слову,

Принимать страх и наказание как часть долга,

Быть верной закону, не искать славы, не ждать награды,

Быть тенью среди света, и силой там, где растет тревога.

Да не отвернется от меня милость короны,

Пока служу я дому Эрданов и королю Веларрона,

Пусть клятва моя будет крепче страха и памяти,

Пусть воля короны ведет меня, а имя мое останется только в служении.

Ибо серебро служит, а золото правит.

Глава 2

Служить, служить, служить…

Служить, служить, служить… В голове крутится одно и то же, будто кто-то шепчет это на ухо с самого утра. Словно я не эрида, а придворная псина, которой велено только подчиняться. Никаких своих желаний, только чужие приказы. Иногда кажется, что если вбить это слово в меня достаточно глубоко, я перестану быть собой и стану идеальной хладницей — такой, какой хотят видеть все остальные. Может, тогда и голос в голове затихнет.

Ступни саднят после утренней тренировки. Опять стояли целый час на острой гальке у реки. Наставница говорила, что так вырабатывается выносливость, как будто во дворце кто-то всерьез будет гонять нас босиком по битому стеклу или камням. Но никто не спорит с правилами, все терпят, как и положено хладницам.

Иду по людскому рынку, стараюсь держаться в тени, не смотреть никому в лицо. Сколько бы нас ни учили держать дистанцию, люди все равно норовят заглянуть в глаза. Волосы я спрятала под капюшон, но глаза всегда на виду. Аромат еды щекочет нос: пряная рыба на прилавке, жареные лепешки, сладость меда и хмеля, что-то свежее и горькое рядом.

Прохожу мимо трактира с облупленной вывеской, на которой углем нарисован черный кот без половины хвоста, и шаг сам по себе становится медленнее. Я не собираюсь заходить, мне туда нельзя. Просто… тянет. И кажется, что даже сейчас сквозь уличный шум я слышу тихую музыку.

Марек… Стоит вспомнить его имя и внутри все сжимается. Забавно, что из всего моего детства сильнее всего в памяти остались его ладони, теплые, чуть грубые от работы в мастерской, и звуки виели, которые он вытягивал так легко, будто дышал.

В шесть лет мне дали его как человека, к которому я была обязана ходить каждый день. Отец тогда сказал, что я должна учиться подавлять эмоции тихо и не мешать. Но Марек никогда не умел быть тихим. Он мог рассмеяться так, что казалось, будто его маленькая комната вот-вот треснет от этого звука. А иногда он просто сидел молча, и тогда я чувствовала его тревогу и старалась убрать ее, как могла.

Помню его серые глаза, в которых всегда жило что-то мягкое, по-человечески теплое. Его волосы, уже с проседью, всегда были взъерошены, словно он только что вышел на ветер, хотя весь день мог просидеть за столом. Щетина придавала лицу суровость, но стоило ему улыбнуться, как она тут же исчезала, и в уголках глаз собирались мелкие морщинки, от которых становилось спокойно.Каждый вечер после работы в мастерской он садился играть на виели. Иногда наклонялся ко мне, чуть кивал, будто приглашал попробовать. Я брала инструмент, деревянный корпус казался огромным, а струны упрямыми, будто не хотели поддаваться моим пальцам.

Марек говорил тихо, откидывая с лица непослушные пряди, что все время лезли ему в глаза. Он повторял, чтобы я не боялась, что пальцы сами найдут нужное место, если слушать звук, а не давить на струны силой. Я старалась. Сначала все выходило скрипучим, пальцы путались, цеплялись за одну и ту же ноту, и мне казалось, что