я скажу что-то не так. Щетина на скулах подчеркивает упрямство. Он смотрит прямо, оценивая, будто я новая забава, которую подбросила улица.

— Что же ты, хладная эрида, решила вмешаться? — Голос у мужчины тянется лениво, почти издевательски. — Ты ведь для другого создана. Покой приносить, умиротворение… а не спасать уличную шваль.

Я невольно вдыхаю его эмоции, как вдохнула бы запах дыма и меня пронзает резкий, обжигающий аромат: смесь металла, мокрого камня и чуть сладковатого угара, от которого становится муторно. Так пахнут азарт, злость, смешанные с почти животным удовольствием. Словно он наслаждается тем, что происходит. Мне становится не по себе, хочется отшатнуться, закрыться, но его острый взгляд его держит меня. Он замечает, что именно я почувствовала и в ответ уголки его губ вздрагивают, на лице появляется короткая, дерзкая ухмылка.

Я не отвожу взгляд. Чувствую, как раздражение внутри стекает в холодное упрямство.

— Опусти нож, человек.

Он усмехается, чуть сильнее тянет мальчишку к себе.

— А если нет? Усмиришь меня, эрида? Ах, так тебе ж нужно меня коснуться, да? Давай, хладная. Посмеешь? Или твоя сила только для тех, кто сам кладет свою голову тебе под руку?

Нет, я не могу. Не имею права касаться посторонних на улице, это запрещено. Но все внутри протестует, ведь если я ничего не сделаю, он прирежет мальчишку прямо на глазах у всех и никто не остановит. А меня… он не тронет, не осмелится. В Веларроне никто не посмеет коснуться эриды, тем более поднять на нее руку.

Я делаю еще один шаг. Слышу, как кто-то в толпе затаил дыхание — никто не ожидал, что эрида подойдет так близко.

— Опусти нож, — повторяю, теперь уже твердо. — Немедленно. Или я сделаю то, что должна.

— Я всего лишь хочу вернуть свой кошель.

— Просто хочешь вернуть свой кошель? Тогда для чего тебе нож у горла мальчишки? Ты правда веришь, что силой получишь его?

Он сжимает челюсти, на лице появляется раздражение, смешанное с упрямством.

— У меня нет времени выслушивать вранье, — отвечает резко. — Раз отпустишь — дважды обманут. Пусть покажет, что у него в мешке.

Он прижимает нож еще сильнее.

— Раз, — мужчина начинает считать, не отводя от меня взгляда. — Два…

В этот момент воришка срывается с места, мечется в сторону, но мужчина дергает его на себя так резко, что тот едва не падает.

— Ай, пусти!

Голоса вокруг сливаются в общий гул, люди подаются ближе:

— Верни кошелек, живым останешься!

— Отдавай, чего прикидываешься!

— Да пусть отберет у него!

Мальчишка давится воздухом, когда лезвие ближе подползает к его коже.

— Помилуй Всевышний, нет у меня его кошелька, клянусь, не брал, кто-то другой украл, я не трогал…

Все происходит быстрее, чем я успеваю подумать. Я просто делаю уверенный шаг вперед и не раздумывая, хватаю мужчину за горло. Не так, как учили, не ладонью к виску, а жестче. Сжимаю его шею, вынуждая смотреть мне в глаза.

Капюшон сползает с моей головы, я стараюсь не смотреть вниз, не следить за лезвием его ножа. Все мое внимание на его лице и на эмоциях полных дикого, голодного возбуждения.

На удивление он даже не делает попыток вырваться, стоит так спокойно, словно ждал этого момента.

— Ты подошла слишком близко, эрида, — шепчет он и наклоняет голову так, что его дыхание касается моей руки. — Не боишься, что я воткну нож в тебя прямо сейчас?

— Нет, — отвечаю, и наконец забираю его эмоции. Тяну это звериное возбуждение, аккуратно, почти осторожно, будто усмиряю не человека, а дикого хищника. И в ту же секунду понимаю, что что-то идет не так.

Вместо теплого и привычного имфириона в меня обрушивается поток, похожий на раскаленное железо. Он не гаснет, не рассеивается легкой дрожью, как обычно, а наоборот больно обжигает изнутри, будто выжигает все лишнее. В какой-то момент он сдавленно выдыхает, плечи опускаются, рука с ножом медленно слабеет, пальцы разжимаются, и клинок с глухим стуком падает на мостовую.

Отпускаю его резко и делаю шаг назад. Дрожь проходит через пальцы и поднимается до плеча. Сердце словно поднимается к горлу и мешает дышать. Я забрала совсем немного, лишь коснулась края его эмоций. Меньше, чем нужно даже для легкого успокоения. И если от такой крошечной доли внутри стоит жгучий жар, страшно представить, что было бы, возьми я полную меру, как требует долг хладницы. Не уверена, что выдержала бы этот поток.

Внутри все еще горит и жжет, будто я вдохнула не эмоцию, а густой ядовитый дым. Но показывать слабость нельзя, не сейчас. Удерживаю взгляд, делаю короткий вдох и стараюсь вернуть дыхание в ровный ритм. Главное не отступить. Не дать ему понять, как сильно меня это ударило.

Мужчина отпускает мальчика — резко, почти сердито, как будто потерял к происходящему интерес. Тот оседает на колени, мешок выскальзывает из рук. Из толпы выныривает женщина, она хватает его, открывает на глазах у всех. Она морщит нос, отстраняется, вытирает ладонь о юбку, бормочет что-то сердитое.

Внутри лежит хлеб, пара яблок, и где-то на дне густая охапка алых и оранжевых лепестков. Огневица. Узнаю их сразу они пахнут едко, даже издалека.

— Смотрите сами, нет в мешке кошелька!

Женщина разочарованно бросает мешок обратно на землю, будто все зрелище оказалось пустым и бессмысленным. Лепестки рассыпаются по мостовой, несколько яблок катятся в лужу. В толпе сразу начинается суета, неловкий шепот ползет между людьми:

— Только хлеб…

— Зря, мы его так…

— Он ведь клялся, а никто не поверил…

Смотрю внимательно на мужчину в плаще, ожидая от него объяснений. Он лениво встречает мой взгляд, будто вся эта сцена не стоила ему ни нервов, ни усилий. В глазах — холод, но теперь в них нет ни азарта, ни ярости, только усталость и скука хищника, который уже насытился.

— Видимо, выпал где-то, — бросает он с сухой усмешкой, пожимая плечами. — Или кто-то проворнее оказался… Рынок, сами понимаете.

Он подбирает нож, убирает его за пояс. В нем нет ни следа сожаления, ни попытки оправдаться. Только легкая, почти насмешливая улыбка на губах.

Перед тем как уйти, он вдруг делает шаг в мою сторону, останавливается вплотную, наклоняется так, что его губы оказываются почти у моего уха.

— Смотришь так, эрида, будто вкус моих эмоций тебе пришелся не по нраву.

Он ухмыляется коротко,