ничего не получится. Но Марек только улыбался, мягко направлял мои руки, показывал, как правильно держать смычок, и постепенно звук становился чище, а движения увереннее.

Так проходили годы, пока однажды меня не забрали в Ордонанс. Перед отъездом Марек протянул мне виель, которую сделал сам. Он вырезал корпус из дерева, покрасил его в белый цвет и натянул серебристые струны. Пожилой мастер держал инструмент осторожно, будто передавал не просто вещь, а что-то важное. Сказал, что эриды приносят людям спокойствие, но никто не думает о том, кто даст спокойствие самим эридам. И попросил, чтобы звук этой виели стал для меня умиротворением.

Дверь трактира вдруг распахивается, и наружу вылетает поток звука. Люди громко разговаривают, кто-то смеется, и среди всего этого я слышу знакомые ноты виели. Простая мелодия катится по мостовой, словно касается меня и пробивает до дрожи.

Сегодня седьмой день недели, я вспоминаю об этом только сейчас. Марек всегда играл именно в такой день. Может ли это быть он? Я не знаю. Прошло слишком много времени. С той минуты, как меня забрали в школу, я больше его не видела. Привязанность для эриды — преступление. Любая слабость становится поводом для наказания, а воспоминания, только помеха для службы.

Я отвожу взгляд и делаю шаг в сторону, будто боюсь, что кто-то узнает во мне ту девочку, что сидела у ног старого музыканта и слушала виель, затаив дыхание. Поправляю капюшон и иду дальше, стараясь снова стать просто прохожей, тенью, которую никто не замечает.

В голове звучат названия трав. Валериана, мелисса, ромашка… шал… как же она называется? Я едва слышно шепчу себе под нос, чтобы не сбиться, и держу пальцами край плаща, чтобы руки не дрожали. Смешно, но с сегодняшнего дня каждая хладница должна разбираться в травах. Новый приказ, новая забота. Теперь нам велели готовить отвары для сна. Для принца, конечно. Сначала клятвы, потом бесконечные хроники, теперь еще и это. Завтра, может, заставят учиться владеть мечом? Хотя нет, нам нельзя носить оружие. Эриде положено служить. Быть спокойной тенью, никогда оружием.

Отвар для сна. Принц плохо спит, значит, я должна принести ему травы. Не лекарь, не знахарь, а я. Все снова упирается в то, что я должна. Глубоко втягиваю воздух и сейчас кажется, что я чувствую собственный гнев, но нет. Откуда-то тянется чужой, холодный, колючий шлейф. Не мой.

В следующую секунду меня накрывает сильная волна, как удар, который невозможно пропустить. Ненависть, ярость и странный азарт, будто кто-то стоит на пороге броска и ждет сигнала. Эмоция цепкая, насыщенная, почти притягательная, в ней острый вкус риска. Я останавливаюсь и медленно оглядываюсь в поисках того, кому принадлежат эти эмоции. Рынок шумит сильнее обычного, люди спорят из-за рыбы, дети визжат, старуха ругается с парнем у телеги. Все обычное, громкое, живое. Но внутри меня растет уверенность — что-то здесь не так.

Гул становится громче, и с другой стороны рынка вспыхивает ссора. Сначала я думаю, что снова спорят из-за цены, но голос звучит резче,

— Верни или я возьму сам — мужской голос говорит спокойно, но за спокойствием чувствуется опасность.

Толпа на миг расходится, и я вижу их двоих. Мальчишка лет двенадцати стоит, прижав к груди мешок так крепко, что пальцы побелели. Он худой, одежда потрепанная, лицо запылено, волосы спутаны. На щеке грязь, под глазами темные круги, на губе свежая царапина. Его взгляд мечется, будто он ищет путь к побегу.

— Я… я не брал ничего…

Перед ним мужчина в черном плаще. Он выше мальчишки почти вдвое, лицо закрыто капюшоном, и только когда ветер сдвигает ткань, я вижу его глаза — ледяные как дно горного озера. И что-то в его взгляде пробирает меня до мурашек, слишком уж много в них хладнокровия.

— Мой кошелек, — повторяет он и протягивает руку ладонью вверх. — Не усложняй, мальчик.

— Я… правда не трогал, клянусь! — мальчишка делает шаг назад, спотыкается о чью-то обувь, останавливается и ищет глазами хоть одного человека, который встанет за него, но никто не спешит его защищать.

— Тогда тебе нечего бояться, — тихо говорит мужчина. — Открой мешок.

Мальчишка мотает головой, и в его глазах уже не только страх, но и отчаяние.

— Не буду. Там только еда… Я заработал, честно!

— Честно, — мужчина усмехается и рывком хватает его за ворот, подтягивая к себе.

Толпа замирает. Никто не вмешивается.

В Веларроне закон к воришкам суров: если поймали, то никто не станет защищать, а если украл, то расправу устроят тут же, на месте. Могут избить, выгнать из города или вовсе казнить. Это назидание для остальных, никто не осудит мужчину, если он пустит кровь воришке на глазах у всей толпы. Здесь это считается порядком, а не жестокостью.

Толпа вокруг сгущается, вскрики проходится по рядам:

— Проверь его мешок!

— Слишком дерзкий для нищего!

— Пусть покажет, что там!

Я слышу этот гул одобрения, оглядываюсь по сторонам. Почему здесь нет ни одного усмирителя? Рынок ведь то место, где такие стычки случаются каждый день, где их ждут, чтобы навести порядок. Но сейчас ни одного знакомого силуэта, ни белых волос, ни черной брони усмирителей. Если вмешаюсь, наказания не избежать. Мне не положено. Хладница не должна бросаться спасать мальчишек из толпы, не должна вставать между человеком и их законом.

Мужчина не раздумывая, вынимает из-за пояса короткий нож. Одним движением прижимает мальчишку к себе и тонкое лезвие тут же упирается в хрупкую шею.

— Давай, покажи всем, что прячешь.

Мальчишка едва дышит, его большие голубые глаза становятся еще шире. Он вцепляется в мешок с такой силой, словно это его единственная защита. Вокруг люди стоят так, будто ждут, когда все закончится быстрой расправой, а я должна молчать, должна стоять в стороне и просто смотреть, так велят правила, так требует мой долг. Но я не могу. Проклятие, не могу.

Я больше ни о чем не думаю, ни о наказании, ни о том, что собираюсь пойти против человека. Просто продвигаюсь вперед, отталкивая от себя потные руки и чьи-то плечи. Холод проходит по коже, потому что я понимаю, что сейчас нарушаю почти все наставления, которые мне давали.

— Хватит. Оставь его, — говорю, когда оказываюсь рядом.

Мужчина медленно переводит взгляд на меня и теперь я отчетливо вижу эти резкие, будто нарочно выведенные черты. Тяжелый, уверенный взгляд, уголки губ чуть поджаты, будто он вот-вот усмехнется, если