Анна Константиновна, самая большая удача в моей жизни, – и, склонившись в галантном поклоне, он поцеловал ей руку. Александр последовал его примеру, а мы с Иркой одновременно чмокнули её в обе щеки.

– Милая Анна Константиновна, – прошептала я ей на ушко, – всё было просто потрясающе, и если вас не затруднит, организуйте нам кофе в библиотеке.

– Ой, идите уже, – вытерев слезу, засияла экономка, – там уже всё накрыто…

Она махнула на нас рукой и первой выскочила из столовой, продолжая растирать слёзы по счастливому лицу.

– Влада, если бы я не встретил тебя раньше, я бы женился на ней, – проводив её взглядом, задумчиво произнёс Георгий.

– Только не забудь, дорогой, что я наверняка стреляю лучше, чем она, – напомнила я, подталкивая его к выходу.

– Обожаю твои «убойные» аргументы, – рассмеялся Георгий и, наклонившись, чмокнул меня в нос.

– Может быть, вы здесь останетесь, а мы с Сашей пойдём в библиотеку и кассету посмотрим? – спросил ехидный Иркин голос.

Оставив без комментариев её «происки», мы с Георгием дружно двинулись в библиотеку.

Там было всё приготовлено для просмотра, даже панорамный телевизор уже был включён.

Пока мы рассаживались, Ирина разливала кофе в миниатюрные кофейные чашечки. Георгий, временно покинувший наше общество ещё в коридоре, вернулся, держа в руках пакет с кассетой. Он молча поставил её в видеомагнитофон и, сев рядом со мной, нажал на «ОК».

Вначале на тёмном экране появилась серая мелькающая пелена, затем её сменило огромное и пустое кожаное кресло. Прошло ещё несколько минут, и в него, с трудом опираясь на свою трость, опустился Аристарх Ревсимьевич. Он был одет в серый джемпер, из-под которого выглядывал воротничок белоснежной рубашки, и тёмные брюки. Отставив трость, Аристарх Ревсимьевич откинулся в кресле и прямо посмотрел в объектив камеры, крепко сжимая длинными, тонкими пальцами, покрытыми желтоватой, как древний пергамент, кожей, пульт видеокамеры.

– Здравствуйте, моя любимая Владислава Владиславовна, – он улыбнулся, и измождённое тяжёлой болезнью лицо сразу стало светлым и очень красивым. – Вы уж простите мне, старику, это вольное обращение. Вы смотрите эту кассету, значит, я уже в лучшем из миров, но даже оттуда я могу сказать вам о своей любви. И меня радует, что я не вижу ваших слёз. Не надо жалеть меня, я прожил достойную жизнь. Позвольте мне рассказать о себе. Я, по нынешним временам, был человеком… Странно говорить о себе в прошедшем времени, но для вас я действительно – уже прошлое. Но я непозволительно отвлёкся: кассета рассчитана на шестьдесят минут, и я не хочу отнимать ни минуты больше вашего времени. Так вот, я был человеком, по нынешним меркам, не самым богатым, но, если можно так сказать, весьма состоятельным. Зная вашу болезненную щепетильность, хочу рассказать предысторию моего состояния.

Мой дед, один из Демидовых, да, да, именно тех уральских Демидовых, золотопромышленников, имея трёх сыновей, безоглядно влюбился в одну из горничных своей жены. Когда же она понесла от него, чтобы ребёнок не был незаконнорожденным, выдал её замуж за умирающего от чахотки рабочего. Так моя бабка, став Катериной Тимофеевой, в положенный срок родила моего отца Ревсимия Тимофеева, который, как две капли, был похож на своего отца и моего деда Аристарха Демидова. И это сыграло если не решающую, то весьма значимую роль в судьбе моего отца. Кроме того, мой отец был умён, весьма трудолюбив и охоч до знаний. Но особым его качеством было то, что его умозаключения всегда оправдывались. Его отец и мой дед в нём души не чаял, а когда его родные сыновья покусились на жизнь Ревсимия, так после этого он и вообще, кроме него, никого рядом видеть не хотел. И, умирая, уже ни для кого это не было неожиданностью, всё своё состояние оставил моему отцу. Оставил всё, до последней полушки. Мой отец, вступив в права наследования, выделил сводным братьям значительное ежегодное пособие. Но не напрасно говорят, что природа отдыхает на детях талантливых людей. Братья были погодки, но выглядели как близнецы – маленькие, корявенькие, убогенькие. Отец рассказывал о них с жалостью. Ведь их Бог и умом обидел. Они и погибли по-глупому: все вместе, пьяные, в избе с непотребными девками угорели.

Я родился в тысяча девятьсот двенадцатом году. Это был другой век, другое тысячелетие и совсем другая эпоха. Мой отец, умнейший человек, как чувствовал, что грядут страшные перемены: как война в четырнадцатом году началась, сразу все свои дела ликвидировал, несмотря на то, что находился на пике благополучия. А в тысяча девятьсот пятнадцатом году, со всей семьёй, переехал на постоянное место жительства в непопулярную тогда Швейцарию. Тогда, в те времена, все только во Францию стремились, только о Париже и говорили. Когда мы уехали из России, отца за отсутствие патриотизма анафеме предали. Но анафема анафемой, а состояние и семью он сохранил. А швейцарские банки тогда очень радовались русскому золоту. До семнадцатого года мы часто в Россию ездили, все в Петербурге жили, а как первая февральская революция грянула, так мы через неделю отсюда и съехали.

Мама меня в восемнадцать лет родила и всё про Россию рассказывала. Особенно Питер вспоминала, Васильевский остров, как они на санях катались, чай из серебряного самовара пили и блины ели, с вареньем, сметаной, икрой, мясом. Мне иногда казалось, что я и сам всё это помню. Очень она по России тосковала, только по-русски в доме разговаривала, и всё в Питер хотела вернуться, да отец не пустил. Так она в этой Швейцарии и зачахла, а ей и сорока лет не было. Мне как раз двадцать исполнилось, я тогда в Оксфорде учился, приехал, а её уже похоронили… До сих пор вижу её, статную, красивую, с каштановыми волосами, уложенными в пышную причёску, сидящую неподвижно у окна и смотрящую куда-то в только ей известную даль. А возле ног всегда валялось одно и то же рукоделье. Она его так и не закончила…

Отец, казалось, и не переживал. Мне даже иногда казалось, что если бы не похороны, то он бы так и не заметил, что её не стало. Но больше он не женился и детей у него не было. А умер он в сорок пятом, когда наши, он так и говорил «наши», Берлин взяли. От счастья умер. Сердце не выдержало…

Его смерть я пережил легче, чем смерть мамы, может, потому, что старше стал, а может, потому, что никогда не был с ним так близок, как с ней. У него всегда на первом месте было дело.

Женился я поздно, мне