Вы не поверите, я даже вновь обратился к онкологам за помощью. В этот раз мне предложили только паллиативное лечение. Мне так хотелось продлить свою жизнь, хотя бы на неделю, хотя бы на один день, что я согласился. Их единственным условием было постоянное нахождение в стационаре.

Глупцы, – весело рассмеялся Аристарх Ревсимьевич, – они называли это жизнью, а кому захочется провести скудный остаток своих дней под капельницами и замурованным в четырёх насквозь пропахших смертью стенах? Я отказался от такой жизни. И, поверьте, ни на йоту не пожалел об этом.

В какой-то момент мне стало мало наших пятниц, и я устраивал себе праздник, встречая вас после работы. Вы не могли меня видеть, я сидел на заднем сидении старенького «Вольво», с густо затенёнными стёклами. Мой водитель, по моей же просьбе, иногда вас фотографировал. Вы уж простите меня, старика, за подобную безделицу. Кстати, примите от меня комплимент, вы очень и очень фотогеничны, а от некоторых фотографий не отказались бы и хорошие рекламные агентства. Иногда я испытывал чувство стыда, когда видел, как вы с большими сумками стараетесь попасть в переполненный автобус. Простите меня, я так боялся вызвать у вас чувство неловкости… Вы с таким царственным достоинством носили своё старенькое кожаное пальто, причём независимо от погодных условий, и в дождь, и в стужу, что я просто не посмел своим вниманием поставить вас в неловкую ситуацию.

Однажды, по весне, вы пошли на вещевой рынок. У меня в этот момент наступило состояние какого-то умиротворения, даже боли стали меньше беспокоить. Я уже понимал: раз мне стало полегче, да и сил как-то поприбавилось, значит, скоро конец. Вы не видели меня, а я шёл на расстоянии «двух торговых палаток» от вас. Если вы помните, вам тогда очень понравилась блузка, вы уходили и снова возвращались к ней, к этой дешёвой китайской блузке. Вы даже хотели её примерить, стояли, закусив нижнюю губу, и смотрели на этот кусок тряпки, что-то мучительно прикидывая в голове. Затем, резко развернувшись, ушли прочь. Я увидел вас снова через несколько минут, когда вы, купив яркий детский костюмчик, пересчитывали оставшиеся в кошельке деньги и быстрым шагом пошли к лотку с игрушками. Позвольте мне откровенно признаться, я не мог себе поверить, что вы можете быть ещё более красивой, чем есть. Боже мой, как вы были хороши в тот момент, когда, истратив почти все деньги на подарки своему сыну, просто светились от счастья!

Раньше меня абсолютно не волновало, кому достанется моё состояние. Прямых наследников у меня нет, а дальних я просто не знаю. Так вот, там, на рынке, я впервые испытал настоящий ужас: я испугался, что умру, так и не успев написать завещание.

Как вы теперь понимаете, я всё же успел завершить свои земные дела и теперь готов держать ответ перед Всевышним.

Вы устали от моей болтовни, но потерпите, наше одностороннее свидание скоро закончится.

Я очень хочу, чтобы мой подарок, железная дорога, принесла радость вашему сыну и чтобы вы были опять счастливы.

У меня осталось две минуты, а так много хотелось сказать вам…

По всем юридическим вопросам обращайтесь к Кондратьеву, он большой дока в своём деле и, как ни странно, кроме этого, ещё и довольно порядочный человек.

Прощайте и, пожалуйста, утрите слёзы. Вряд ли я очень ошибусь, если предположу, что вы весь этот час проплакали. Вы неправы. Вы должны быть рады, что я, умирая в девяносто два года, влюблён как мальчишка; многим ли это дано? И потом, я очень устал от боли… – Аристарх Ревсимьевич положил руку на область желудка. – Прощайте и знайте: в следующей жизни я обязательно найду вас… и, кто знает, может, всё тогда сложится иначе…

Экран уже давно погас, и в библиотеке, кроме меня, никого не было. Передо мной стояли полная чашка остывшего кофе, рюмка с нетронутым коньяком, пепельница с единственной догоревшей до фильтра сигаретой, и пульт от видеомагнитофона. Выпив одним глотком холодный кофе, я взяла пульт и, не раздумывая, включила перемотку. Дождавшись щелчка, свидетельствующего о том, что перемотка закончилась, вновь нажала на «Пуск».

– Влада, ты смотришь эту кассету уже третий раз подряд, – спокойно произнёс Георгий, неслышно появившись за моей спиной, и, выключив телевизор, продолжил: – Давай пока остановимся, нам всем надо кое-что обсудить.

Я не сопротивлялась. Встав с кресла и тяжело опираясь на руку мужа, вместе с ним направилась к выходу.

– Больше никогда не смогу снова смотреть эту кассету, – произнесла я.

– И не надо, мы просто сохраним её, – сказал Георгий, – а сейчас давай зайдём в ванную, тебе необходимо умыться холодной водой. Только не очень расстраивайся своему зеркальному отражению.

От этих слов я невольно вздрогнула.

– Любимая, извини меня, но ты плакала более двух часов подряд, а это подпортит любую внешность…

То, что я увидела, превзошло все мои ожидания. Единственно, что ещё было узнаваемо, это моя причёска. Небольшой курносый нос превратился в красную, значительных размеров «картошку», всё лицо было покрыто огромными пятнами того же цвета. Веки припухли настолько, что глаз практически не было видно. Искусанные губы вспухли, и этой деталью своего лица я стала напоминать Поля Робсона.

В такой ситуации мне была нужна не холодная вода, а таз со льдом или лучше небольшой айсберг. И какого чёрта надо было столько плакать? От этого ни мне, ни Аристарху Ревсимьевичу и ни кому-либо ещё не стало легче.

Но когда душа рвётся от боли на части, разве она в этот момент может подчиняться здравому смыслу?

Ледяная вода обожгла кожу, и в пылающей от боли голове стали появляться какие-то мысли. Они были хаотичными, отрывистыми и не очень вразумительными. Единственное, что стало чётким и ясным, это причина, из-за которой заварилась вся катавасия.

– Любимая, ты уже совсем обледенела, – сказал Георгий, подавая мне полотенце. – Пойдём, Александр с Ириной нас давно ждут. – И, взяв меня под руку, мягко повлёк в нужном направлении.

Кабинет Георгия был небольшой, выдержанный в консервативно-деловом стиле. Стол красного дерева значительно меньше, чем его сородич в библиотеке, но столь же массивен, основателен и удобен. Одну из стен занимали стеллажи с явно не художественной литературой, большинство книг было на иностранном языке. Удачно были размещены кожаный диван и пара таких же кресел. Один угол комнаты был занят компактной офисной техникой, на письменном столе лежал открытый и светящийся голубым экраном ноутбук.

Ирка с задумчивым видом сидела в кресле с пустой чашкой в руке.

Александр в приказном тоне с кем-то разговаривал по телефону, но,