не мог бы им стать»». Председатель Фрейслер, прекрасно зная, что Йорк на допросе осуждал убийство евреев, задал вопрос, не было ли причиной «несогласие с национал-социалистическим понятием справедливости, предполагающим истребление евреев». «Жизненно важный вопрос здесь, – ответил Йорк, – это тоталитарное притязание государства на гражданина, исключающее его религиозные и нравственные обязательства перед Богом»[688]. Фрейслер немедленно прервал его. Судебный процесс снимали на пленку в образовательных целях, и нельзя было портить шоу «длинными речами». Естественно, вердикт вынесли заранее: всех обвиняемых признали виновными в государственной измене и приговорили к смертной казни через повешение:

Именем немецкого народа! Дерзкие, лишенные чести клятвопреступники Эрвин фон Вицлебен, Эрих Гёпнер, Гельмут Штиф, Пауль фон Хазе, Роберт Бернардис, Петер Йорк фон Вартенбург, Альбрехт фон Хаген и Фридрих Карл Клаузинг предали павших солдат, народ, фюрера и рейх. Их предательство не имеет прецедентов в истории Германии. Вместо того чтобы мужественно сражаться до победы, как остальной немецкий народ, они гнусно и предательски попытались убить фюрера, тем самым отдав нашу нацию на милость врагов, чтобы ее сковали цепи реакции. Эти изменники, предавшие все, ради чего мы живем и боремся, приговариваются к смерти. Их имущество конфискуется рейхом[689].

На следующее утро, 8 августа, фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена, Гёпнера, Штифа, Бернардиса, Клаузинга, Хазе, Йорка и Хагена отвели на виселицу в берлинской тюрьме Плётцензее. Заговорщиков медленно вешали на рояльных струнах, свисавших с крюков. Палач – молодчик по имени Вильгельм Рётгер – во время войны получал надбавку в 80 марок и дополнительный паек сигарет за каждую голову, которую он отсек гильотиной, и за каждое тело, повисшее на его веревке. Изо рта у него вечно торчала сигарета[690].

Ужасную сцену надлежащим образом запечатлели на пленке и в тот же день отправили Гитлеру, чтобы тот порадовался. Через несколько дней фюрер получил новые фотографии прямо во время ежедневного совещания. «Гитлер надел очки, – вспоминал один из присутствовавших, – жадно схватил эти жуткие снимки и целую вечность пялился на них с выражением омерзительного восторга». Затем фотографии пошли по кругу. Присутствовавший генерал Гудериан не протестовал против унижения своих бывших коллег[691].

Это был лишь первый процесс из многих. Фриц фон дер Шуленбург, один из главных обвиняемых на втором процессе, вел себя совсем не так, как Гёпнер, Бернардис, Хазе и Клаузинг, которые пытались оправдываться или демонстрировать раскаяние. «Мы взялись за это дело, – сказал он Фрейслеру, – чтобы спасти Германию от неописуемых страданий. Понятно, что меня повесят, но я не сожалею о совершенном [покушении] и надеюсь, что в надлежащий момент его совершит другой». Точно так же граф Шверин фон Шваненфельд, прежде чем его прервал Фрейслер, отчетливо произнес, что он выступил против Гитлера «из-за убийств внутри и вне Германии»[692]. «Скоро вы окажетесь в аду», – заявил судья еще одному участнику заговора, юристу-католику Йозефу Вирмеру. «С радостью, – ответил тот, – если вы присоединитесь ко мне там, господин председатель»[693].

На одном из последующих процессов к смерти приговорили и Хельмута Джеймса фон Мольтке. Незадолго до казни Мольтке написал, что стоял перед Фрейслером не как дворянин, протестант, пруссак или даже немец, а только «как христианин»; кроме того, он следующим образом отозвался о себе и о двух других участниках кружка Крейзау, сидевших рядом с ним на скамье подсудимых: «Мыслей трех одиноких людей оказалось достаточно, чтобы напугать национал-социализм… Разве это не похвала? Нас вешают за то, что мы думали вместе. Фрейслер прав, прав на сто процентов. Если мы должны умереть, то лучше это делать по такому обвинению»[694].

Мольтке повесили вместе с некогда всесильным посредником Германом Кайзером и многими участниками Сопротивления из военного крыла, арестованными в конце июля и начале августа. Бывшего военного командующего во Франции генерала Штюльпнагеля привезли к палачу прямо на больничной койке. Среди казненных оказались также Фриц фон дер Шуленбург, Бертольд фон Штауффенберг, граф Шверин фон Шваненфельд и генерал Фельгибель. К концу августа повесили почти 30 ключевых заговорщиков. К концу войны число борцов Сопротивления, казненных или убитых без суда, превысило сотню.

Часто арестовывали и членов семей заговорщиков. «Вам следует посмотреть в германские саги, – сказал Гиммлер нацистским губернаторам. – Когда там объявляют какую-нибудь семью законной добычей, то говорят: “Этот человек предал, его кровь – это кровь предателя, которую нужно уничтожить”. В рамках кровной мести его семью истребляют до последнего человека. Семья графа фон Штауффенберга будет уничтожена»[695].

Нацисты никогда не заходили так далеко, как требует подобная риторика. Тотальное уничтожение предназначалось для евреев и других «низших рас», но не для немцев, какими бы опасными они ни были. Нину фон Штауффенберг арестовали через несколько дней после провала переворота, несмотря на то что она была на поздних сроках беременности. Позже она вспоминала, что Клаус приказал ей осудить его, чтобы хотя бы один из них сумел выжить и позаботиться о детях. Поэтому, рассказывала она, «перед гестапо я изображала из себя глупую маленькую домохозяйку, занятую детьми, пеленками и грязным бельем». Кроме того, Нина скрыла правду от своих детей и сообщила им только, что «папа совершил ошибку, и поэтому его расстреляли». Она попала в Равенсбрюк, знаменитый концентрационный лагерь для женщин, где ее держали в одиночной камере – не только из-за беременности, но и потому, что думали (как она полагала), что она может иметь опасное политическое влияние на других заключенных. Крошечная камера «кишела тараканами», как вспоминала ее дочь много лет спустя, но зато ей не приходилось заниматься принудительным трудом.

Из окна камеры Нина каждый день видела преступления режима, с которым боролся ее муж. «У забора перед моим окном наказывали женщин, – вспоминала она, – и некоторые из них душераздирающе рыдали. Иногда из своих казарм выходили охранницы из СС и били их кожаными ремнями. Я видела жалких рабынь, босых, одетых в тонкую арестантскую одежду во время холодной зимы». В лагере Нина узнала, что здесь же содержат ее старую мать, однако общаться им не разрешали[696].

Арестовали не только Нину. Гестапо задержало десятки людей, носивших фамилии Штауффенберг, Мерц, Ольбрихт и Гёрделер. Жен многих заговорщиков, как и Нину, держали в концлагерях и других местах заключения. Многим детям, в том числе и детям Штауффенберга, приказали «забыть» родителей и перебраться в национал-социалистические общежития под новыми именами. «У нас отняли нашу идентичность», – вспоминала Юта фон Аретин, дочь Хеннинга фон Трескова[697].

Волна арестов затронула почти все группировки, как военные, так и гражданские. Власти не ограничились участниками заговора 20 июля и людьми, прямо или косвенно связанными с