не знал о Трескове и его планах. Через несколько дней его привезли в крематорий Заксенхаузена и показали кремацию останков Трескова. Однако этот психологический трюк не сработал. Он по-прежнему отказывался признаться, и следователи перешли к насилию. Ему сковали руки и дали еще один шанс начать говорить. Когда Шлабрендорф отказался, его начали пытать с помощью устройства, которое втыкало иглы в пальцы. Затем ему проткнули ноги гвоздями[724].

Шлабрендорф хранил молчание, даже когда мучители прибегли к средневековым пыткам, включая дыбу. Затем его жестоко избили и облили холодной водой, чтобы привести в чувство. Через день у него случился сердечный приступ, но вскоре его снова начали пытать. В конце концов он признался, но постарался оговорить только себя и тех, кто уже был мертв. После этого дознаватели передали его в Народную судебную палату.

Суд открылся 3 февраля 1945 г.; снова председательствовал Роланд Фрейслер. Шлабрендорф сидел на скамье подсудимых вместе со своим старым другом Эвальдом фон Клейст-Шменцином. Бесстрашный аристократ Клейст, боровшийся с нацизмом с 1933 г., спокойно стоял перед судом. Когда Фрейслер обвинил его в измене, он ответил: «Я совершал измену с 30 января 1933 г. – всегда и всеми способами. Я никогда не отрицал своей борьбы против Гитлера и нацизма. Я рассматриваю эту борьбу как волю Божью. Только Он будет моим судьей»[725]. Когда настал черед Шлабрендорфа, завыли сирены воздушной тревоги. Тысячи американских бомбардировщиков нанесли самый сильный удар по Берлину с начала войны. Суд переместился в убежище. Фрейслер, ничуть не павший духом, начал читать обвинительное заключение. В этот момент прямо на здание суда обрушилась бомба. Тяжелая балка упала на голову Фрейслеру и убила его на месте. Один из юристов повернулся к его окровавленному телу, распростертому на полу, и увидел обвинительное заключение, по-прежнему крепко зажатое в кулаке[726].

Суд над Шлабрендорфом и Клейстом продолжился другим заседанием, где председательствовал заместитель Фрейслера Вильгельм Кроне. Клейста приговорили к смерти, однако Шлабрендорфа пощадили. Судья побоялся, что наружу просочится описание пыток, изложенное подсудимым с душераздирающими подробностями. «После того как я закончил говорить, – вспоминал Шлабрендорф, – в зале суда воцарилась тишина. Мое заявление произвело такое впечатление, что это отразилось даже на лице судьи». Кроне сказал: «Я запрещаю всем без исключения присутствующим говорить о том, что они здесь услышали». Вероятно, он беспокоился за репутацию нацистской системы правосудия. «Это касается и письменных описаний, и официальных обращений к властям». Кроне решил оправдать Шлабрендорфа и приказал освободить его[727].

Шлабрендорфа привели обратно в гестаповскую тюрьму, где ему официально сообщили, что «Народная судебная палата ошиблась», но «из уважения к суду» его расстреляют, а не повесят. В припадке бюрократического цинизма его даже заставили «заверить получение этой информации своей подписью»[728]. Впоследствии Шлабрендорфа, как и Канариса, Остера, Донаньи, Бонхёффера, Томаса, Шахта и других, перевели во Флоссенбюрг, печально известный концентрационный лагерь. Оказавшись за электрическим ограждением, многие из них почувствовали, что надежды нет. «Никто не выйдет отсюда живым», – шепнул Шахт Томасу[729].

Гизевиусу, как обычно, везло больше других. Пока он прятался в убежище в Берлине, над его спасением работали друзья из американского Управления стратегических служб: «Из Швейцарии пришли хорошие новости лично для меня. Помощь уже спешила. У меня там имелись друзья – и друзья помогли. Посредникам передали “книгу”, которая должна была служить подтверждением, что я могу доверять посланнику. Прошла неделя, две, три, четыре. И вот, наконец книга пришла»[730].

Вместе с книгой Гизевиус получил сообщение, что помощь «на подходе». После нескольких месяцев нервного ожидания в его укрытие явилась таинственная женщина, которая спросила, «все ли в порядке», затем в дверь снова позвонили, Гизевиус выскочил на улицу, но увидел лишь удалявшийся черный автомобиль. В почтовом ящике лежал пакет, в котором он обнаружил удостоверение гестапо и фальшивый паспорт на имя Хоффманна, а также секретный документ от берлинского управления гестапо. Гизевиус наверняка поразился: там утверждалось, что Хоффманн – агент, который направляется в Швейцарию для выполнения важного конфиденциального задания. Всем официальным лицам государства и партии предписывалось оказывать ему всемерную помощь. Гизевиус немедленно отправился на вокзал. Как никогда находчивый и решительный, он предъявил удостоверение, назвался агентом гестапо и занял удобное место. Через несколько часов он прибыл на швейцарскую границу.

Обстановка на границе выглядела спокойной. По словам Гизевиуса, пока он проходил досмотр, «два сотрудника, гестаповец и таможенник, сонно терли глаза». Когда им предъявили поддельные документы, они, возможно, удивились его потрепанному внешнему виду. Гизевиус действительно опасался, что легенда может лопнуть, поскольку грязная одежда и отросшие волосы не соответствовали строгим стандартам СС. Свой мятый костюм он носил с 20 июля, плохо сидела и шляпа, «позаимствованная» у какого-то пассажира поезда. Однако пограничники не задавали лишних вопросов. По его предположению, они сочли, что такой внешний вид нужен для выполнения какого-то особого шпионского задания. Когда ему открыли ворота, вспоминал позднее Гизевиус, он вяло поднял руку «в ответ на их приветствие, потому что они напряженно стояли, провожая меня из гестаповской Германии. А затем я оказался на свободе»[731].

Друзьям и начальникам Гизевиуса, членам старой ячейки Сопротивления в абвере, так не повезло. Весной 1945 г. Канарис все еще ожесточенно боролся со своими дознавателями, пытаясь опротестовать их улики и доказать, что все им сделанное было исполнением его воинского долга. Он не знал о разговорах Мюллера с вражескими агентами по поводу информации, переданной Остером, и о заговоре и измене, окружавших его[732]. Однако в апреле гестаповцы провели обыск в здании Верховного главнокомандования вермахта в Цоссене и вернулись с хорошим уловом. Они нашли дневник Канариса, полный свидетельств, указывающих на его участие в заговоре начиная с 1938 и 1939 гг., на покровительство заговорщикам по службе и, что еще хуже, на попытки его ближайших доверенных лиц передать секретную информацию союзникам и саботировать военные действия Германии[733]. Судьба адмирала Вильгельма Канариса – человека, сочетавшего в себе «чистоту голубки и коварство змеи», – была решена. Во время войны он спас сотни людей – как иудеев, так и христиан, – но ничего не мог сделать для себя. Когда-то, будучи командиром абвера, он имел в своем распоряжении тысячи агентов, войска и огромный бюджет. Теперь перед эсэсовцами был старый, подавленный человек, терпевший битье и издевательства охранников. «Я не предатель, – сказал он датскому офицеру, содержавшемуся вместе с ним. – Я лишь выполнял свой долг немца. Если вы выживете, сообщите моей жене»[734].

Ханс фон Донаньи уже не походил на былого энергичного юриста, бывшего душой и сердцем операций абвера по спасению людей. В тщетной попытке отсрочить судебное разбирательство он проглотил испорченную еду, присланную