изгнанных из своих жилищ. В 1938 г. он счел Хрустальную ночь достаточной причиной, чтобы исключить возможность примирения с нацистским режимом[752]. Аналогичные свидетельства есть в дневнике Ульриха фон Хасселя, выражавшего глубокое сочувствие восстанию в Варшавском гетто[753]. Штауффенберг указывал, что на присоединение к заговору его сподвигло не только безумие Гитлера в военных вопросах, но и «обращение с евреями». Уничтожение евреев стало «еще одной веской причиной избавиться от массового убийцы [Гитлера]»[754].

Тресков и его друзья, в частности Герсдорф, служили на Восточном фронте, где бушевали массовые убийства и геноцид. Вот почему Тресков назвал Гитлера «главным врагом не только Германии, но и всего мира». Ханс Остер, Дитрих Бонхёффер, Вильгельм Канарис, Ханс фон Донаньи и другие рисковали жизнью, спасая евреев. Аксель фон дем Бусше согласился пожертвовать своей жизнью, когда столкнулся с убийством евреев в украинском городе Дубно. Насколько можно судить по скудным данным, имеющимся в нашем распоряжении, это справедливо и для Бека и Ольбрихта. Таким образом, само понятие национальных интересов для большинства заговорщиков соединялось с вопросами морали. Правительство, установившее жестокую тиранию и убивающее невинных граждан, наносило удар по национальным интересам в самом фундаментальном смысле, даже если какое-то время оно и побеждало в войне.

Несколько иной пример, тревожный, но заставляющий задуматься, можно найти в дневнике Германа Кайзера. В документе отчетливо видны антисемитизм и расизм автора, однако Кайзер никогда не приветствовал убийства и жестокие преследования. Он ценил нравственность не меньше, чем Гёрделер, Хассель или Тресков. «Нравственность, – писал он, – является главным фундаментом для работы государственного деятеля»[755]. Восстановить его мысли или мотивы по этому дневнику нелегко из-за запутанной манеры изложения. Он часто писал о положении дел на фронте и искренне огорчался ходу войны. Больной, вечно беспокойный Кайзер изливал душу в дневнике, рассказывая о своих мучениях и долгих бессонных ночах. «Смертельно устал, но не спал всю ночь, – написал он в 1943 г. – Меня гнетет судьба родины»[756]. Его глубоко трогали страдания соотечественников во время воздушных налетов.

В дневнике часто упоминаются зверства в отношении русских, поляков, французских заложников и, конечно, евреев. В одном случае Кайзер отметил, что Гёрделер сообщил об убийстве евреев с помощью ядовитого газа, в другом – о резне румынских евреев[757]. Насколько можно понять телеграфный стиль Кайзера, очевидно, что он не одобрял этих зверств. В целом они усиливают предчувствие беды, насквозь пронизывающее этот текст[758]. Однако иногда дневник Кайзера предъявляет систему его моральных приоритетов и понимание нравственности. Узнав о том, что нацистские отморозки оскверняют распятия в сельских районах по всему рейху, он выплеснул свой гнев:

Я не мог справиться со своим возмущением и громко заявил: это не борьба за души, а преступное насилие… Здесь царит трусость, нехватка мужества и страх говорить правду. Я бы гнал тех, кто оскверняет эти распятия. Очень печально, что существуют немцы, способные грешить против христианской религии, столетиями укорененной в нашей традиции… В их сердцах нет ничего… только грубое насилие и злоба. На мой взгляд, основа любого государства – это справедливость и свобода совести. Тот, кто нарушает эти принципы, толкает свою нацию в пропасть. Тот, кто бросает им вызов, уничтожает себя[759].

Борьба нацистов с христианством, несомненно, сильно огорчала и других участников заговора. Но для Гёрделера, Хасселя и Бонхёффера (если взять три ярких примера) убийство безоружных гражданских лиц – часть общей дехристианизации Германии. Не менее набожный Кайзер был тоже озабочен нравственной деградацией, однако атаки на внешние символы религии возмущали его больше, чем массовые убийства людей.

Ту же сложность мы видим и на примере Эвальда фон Клейст-Шменцина. Как было показано в главе 3, Клейст, возможно, единственный заговорщик-консерватор, выступавший против национал-социализма еще до 1933 г. Он не пожертвовал нацистской партии ни марки и отказался вывесить флаг со свастикой над своим замком. Даже будучи приговоренным к смерти после 20 июля 1944 г., он гордился своим «предательством», провозгласив его «волей Божьей». Кроме того, свое противостояние режиму Клейст более, чем кто-либо другой из участников заговора, описывал в нравственных категориях. Он считал, что нацисты поклоняются Баалу и Ашере, а бойцов Сопротивления приравнивал к библейским героям. Одним словом, он представлял собой образцовый пример сопротивления, движимого нравственными принципами.

И все же, с учетом того, что обычно между нравственно мотивированным сопротивлением и намерением остановить холокост стоит знак равенства, удивительно, что второе не занимало в системе Клейста такого высокого места. «Я полагаю, что Клейст не слишком много знал об уничтожении евреев, – утверждал Шлабрендорф после войны. – Ему были известны факты в целом, но не детали. Кроме того, для него этот вопрос не стоял так остро, как сегодня для нас. У него на первом месте всегда были моральный и политический аспекты»[760]. Это интересный момент: холокост, похоже, играл гораздо большую роль в мотивах тех борцов Сопротивления, кто до определенного момента сотрудничал с режимом (например, Гёрделер или Штауффенберг), или тех, кто воочию наблюдал геноцид (например, Тресков, Герсдорф и Бусше). В их случаях было естественно выделять эти преступления как оправдание морального негодования и сопротивления режиму. Но для такого человека, как Клейст, который всегда считал нацизм абсолютным злом, детали преступлений режима оказывались не так важны. Очевидно, что абсолютному злу положено творить мерзости. Важна лишь общая картина, «моральный и политический аспекты». Из этих примеров видно, что разные люди, утверждавшие, что в основе их сопротивления лежит нравственность, подразумевали под этим разные вещи.

Также можно проследить, как различия в нравственных критериях создавали конфликты внутри самого заговора. Типичный пример – внутренние споры по поводу усилий Донаньи, Остера и Канариса, спасавших евреев в ходе таких операций, как U–7. Донаньи, который считал эти спасательные операции «долгом перед Германией», убедил Остера и Канариса финансировать и прикрывать их. Остер отдавал распоряжения о переводе средств, но фактически операции осуществлял Ханс Гизевиус, который жил в Швейцарии и выполнял функции банкира заговора. Чувствовал ли Гизевиус, что выполняет моральный долг, содействуя таким спасательным операциям? На деле он выступал против них, но не из-за антисемитизма, а потому, что считал: из-за крупных транзакций нацисты могут раскрыть заговор[761]. Да, Гизевиуса легко осуждать, но, по сути, он оказался прав: U–7 привела к разоблачению ячейки в абвере и почти полному уничтожению Сопротивления. Однако от смерти спаслись 14 мужчин, женщин и детей. Стоило ли это такой цены? Гизевиус и Фриц Арнольд, лидер группы выживших, впоследствии долго и страстно спорили по этому поводу. В любом случае понятно, что конфликт здесь был не между нравственностью и оппортунизмом, а