для мирных переговоров с западными союзниками. Гёрделер, который стремился спасти свою жизнь и, возможно, даже сделать что-то для родины, был готов сотрудничать. Но он желал делать это как свободный человек, а Гиммлер и слышать об этом не хотел. В феврале 1945 г. Гёрделера повесили. Чуть ранее казнили и лидеров социал-демократов Адольфа Рейхвейна, Юлиуса Лебера и Вильгельма Лёйшнера. «Завтра я отправляюсь к палачу, – сказал Лёйшнер своим друзьям из числа социал-демократов и консерваторов. – Объединяйтесь!» Подходящая эпитафия для жизни, посвященной сотрудничеству между левыми и правыми антинацистскими силами[715].

Не уцелели даже некоторые из тех, кто выступил против заговора. Генерала Фридриха Фромма, ответственного за казнь Штауффенберга, Бека и трех их соратников, арестовали в ту же ночь. Его судили и признали виновным в трусости. Суд согласился с наличием определенных смягчающих обстоятельств, так что Фромм избежал петли и предстал перед расстрельной командой. Перед казнью он сказал солдатам: «Я сражался за Германию, я трудился для Германии. Да здравствует Германия! Огонь!»[716]

На западе петля затягивалась вокруг Роммеля и Клюге. Полковник Хофакер, посредник Штауффенберга в Париже, по-видимому, был подвергнут пыткам и упомянул Роммеля. Гитлеру этого оказалось достаточно. Он решил, что слишком опасно позволить самому известному военному герою Германии предстать перед Народной судебной палатой, и предпочел избавиться от него по-тихому. В начале января 1945 г. в дверь фельдмаршала, восстанавливавшегося после ранений дома, постучали. Два генерала, приближенные к Гитлеру, пришли к Роммелю, некогда любимому полководцу фюрера, чтобы передать его условия. Они сообщили, что фюрер знает о его участии в заговоре и предоставляет ему выбор: либо покончить с собой, приняв яд, и тогда ему обеспечены похороны героя и пенсия для семьи, либо предстать перед судом со всеми вытекающими последствиями. Роммель выбрал первое.

– Я пришел попрощаться, – сказал он своей жене Люсии-Марии. – Через четверть часа я буду мертв… Они подозревают, что я участвовал в покушении на Гитлера. Кажется, мое имя фигурировало в списке Гёрделера – мне предназначался пост президента рейха… Никогда в жизни не видел Гёрделера… Говорят, что фон Штюльпнагель, генерал Шпайдель и полковник фон Хофакер дали показания против меня. Это обычная уловка… Фюрер предложил мне выбор: принять яд или предстать перед Народной судебной палатой. Они принесли яд. Говорят, что подействует всего за три секунды.

Жена пыталась убедить его отстаивать свою невиновность на публичном суде. «Нет, – ответил Роммель. – Публичного суда я как раз не боюсь, потому что могу оправдать все, что делал. Но я знаю, что живым мне до Берлина не добраться»[717].

Роммель надел старый китель Африканского корпуса, взял фельдмаршальский жезл и забрался в машину. Она остановилась на какой-то поляне, и генералы подали Роммелю пузырек с ядом. Позднее водитель рассказывал: «Я видел Роммеля на заднем сиденье. Он явно умирал, осев без сознания, и всхлипывал; не стонал и не хрипел, а именно всхлипывал. Его фуражка упала. Я усадил его прямо и снова надел фуражку»[718].

Еще до самоубийства Роммеля фельдмаршал Клюге понял, что его время тоже на исходе. 21 июля он в панике попытался демонстративно обличить заговорщиков и написал Гитлеру: «Злобная рука, мой фюрер, направлялась убить вас, но по милости Провидения это не удалось… Я обещаю вам, мой фюрер, абсолютную верность, что бы ни случилось». В обращении к своим солдатам он осыпал заговорщиков оскорблениями, назвав их «преступниками» и «маленькой кликой изгнанных офицеров». Но, как мы уже видели на примере Фромма, перебежчиков не щадили, а против Клюге скопилось слишком много улик[719].

Ко всем его волнениям вскоре добавилось еще одно: спустя несколько дней перед ним предстал призрак из прошлого. Полковник Герсдорф заявился в его штаб и попытался убедить его предпринять что-нибудь самостоятельно: еще не все потеряно, Клюге может сейчас сдаться западным союзникам и свергнуть Гитлера. Во время второй встречи Герсдорф вернулся к этому разговору и снова попытал счастья. «Но если дело провалится, – протестовал фельдмаршал, – то фельдмаршал фон Клюге войдет в историю как величайшая скотина». Герсдорф возразил: «Все великие люди в истории стояли перед выбором: либо история осудит их, либо их запомнят спасителями в чрезвычайной ситуации». Печальный и смирившийся Клюге положил руку на плечо Герсдорфа. «Герсдорф, – сказал он, – фельдмаршал фон Клюге не великий человек»[720].

Все его опасения сбылись. Через некоторое время Клюге получил короткую телеграмму из ставки: его снимали с должности, на его место был назначен фельдмаршал Модель, ярый национал-социалист. Клюге выехал на тихую проселочную дорогу во Франции и принял яд. Он оставил письмо для Гитлера, в котором признал и объяснил двусмысленность своего поведения на протяжении войны, начиная с взятки, полученной в 1942 г., включая частичное сотрудничество с Сопротивлением в 1943 г. и заканчивая финальным предательством 20 июля 1944 г.:

Мы с Роммелем предсказывали нынешнее развитие событий. Наши советы остались без внимания… Фельдмаршал Модель обладает богатым опытом, но я не знаю, сможет ли он справиться с этой ситуацией. Я всем сердцем надеюсь, что сможет. Но если события будут развиваться иначе и ваше новое оружие не сработает, прошу вас, мой вождь, рассмотреть возможность прекратить войну. Немецкий народ страшно пострадал, и пришло время положить конец этому ужасу… Я всегда восхищался вашим величием… Если судьба сильнее вашего гения и силы воли, то Провидение тоже сильнее… Оставайтесь достаточно великим, чтобы прекратить безнадежную войну, когда это потребуется[721].

На Нюрнбергском процессе генерал Йодль упомянул, что Гитлер прочитал письмо Клюге молча. Через несколько дней, 31 августа, он заметил, что, если бы фельдмаршал не покончил с собой, его пришлось бы арестовать[722].

27 июля национал-социалисты разобрались с тем, что осталось от группы Трескова. Йоахим Кун, ближайший сподвижник Трескова и Штауффенберга, узнал от своего комдива, что выдан ордер на его арест. Кун не покончил с собой, как Тресков, и не стал дожидаться палача, как Вицлебен. Вместо этого он перешел линию фронта и сдался в плен Красной армии[723]. Маргарет фон Овен, верную соратницу Трескова, арестовали в Берлине. Фабиана фон Шлабрендорфа подняли с постели 17 августа. Поскольку Тресков совершил самоубийство, Кун дезертировал, а причастность Герсдорфа не установили, Шлабрендорф – посредник на Востоке – оказался единственным звеном, через которое нацисты могли выйти на других участников заговора. Его отвезли в гестаповскую тюрьму в Берлине, где он встретил многих своих соратников, включая Канариса, Остера, Донаньи, Гёрделера, Бонхёффера и Попица. Затем в наручниках его повели на допрос, где заявили, что о его деятельности все уже известно и ему лучше сознаться. Шлабрендорф отрицал любую причастность к заговору и категорически утверждал, что ничего