истинной воли всего немецкого народа. Он верил, что благодаря его признаниям правда о нем самом, его друзьях и их истинных мотивах будет зафиксирована в истории для последующих поколений: «В его глазах это был не офицерский переворот… а восстание всего народа, представленного лучшими из лучших: самыми благородными, добродетельными людьми из всех слоев общества, из правых и левых партий, из разных христианских конфессий»[708].

Как и в остальных случаях, процесс Гёрделера представлял собой шоу одного человека – Фрейслера. Бывалый антинацист, привыкший публично выступать, Гёрделер не мог вынести, что всякий раз, как он начинал объяснять, что им двигало, судья заставлял его замолкнуть. Больше всего на свете Гёрделер хотел быть услышанным. Но даже его собственный адвокат не предоставил ему такой возможности. «Его [адвоката] защита позорна, – писал он. – Он пришел вечером накануне суда на 45 минут, чтобы обвинить меня, однако не предпринял ни малейших усилий, чтобы защитить меня от обвинения в шпионаже, выдвинутого прокурором… Ни одному из подсудимых не дали закончить даже трех предложений. Судья говорил практически в одиночку. Мы не могли объяснить свои мотивы. Нас заранее решили изобразить тупыми преступниками, лишенными чести»[709].

До последнего момента Гёрделер думал о будущем немецкого народа. Его тревога за отечество не знала границ, ведь страну уже не могли спасти заговоры и восстания. В отчаянии он сочинял проекты мирных договоренностей для западных союзников, которые надеялся тайно передать из тюрьмы и переправить через шведов. Он возлагал надежды на людей, которые давно были мертвы. Он даже попросил о личной беседе с Гитлером, надеясь на пусть и крохотный шанс немного сдвинуть его с безумного маршрута. Гёрделер был радикальным приверженцем идеологии просвещения. Его вера в силу разума и рациональности достигала иррациональных высот. По словам Клеменса фон Клемперера, «все, за что он боролся на протяжении последних десятилетий, теперь, на пороге жестокой смерти, превратилось в ничто. Он стал изгоем в своей стране и больше не мог рассчитывать на то, что его хотя бы услышат за границей. Из своего абсолютного одиночества он продолжал посылать в пустоту то, что, по сути, являлось призывами и заклинаниями»[710].

Некоторые из этих отчаянных призывов действительно адресовались миру. «Видит Бог, – писал он, – что я рисковал всем только для того, чтобы спасти мужчин, женщин и молодежь всех стран от дальнейших страданий. О Боже, где же ответ на загадку? Преступники побеждают»[711]. Обращался он и к семье. Его снова начал преследовать призрак любимого сына, погибшего на войне. Теперь он мучился оттого, что когда-то не проводил достаточно времени с ним и с женой Аннелизе. «Сколько боли я причинил своей любимой жене за 25 лет! – писал он. – Аннелизе, моя дорогая Аннелизе, ты слышишь меня? Да, теперь я понимаю, почему ты порой ревновала и злилась. Я лишил тебя ежедневного счастья нашей великой и страстной любви, и все же – [эта любовь] была той силой, которая поддерживала меня»[712].

Имелась и еще одна проблема – вечный, кровоточащий «еврейский вопрос». Немногие немцы выступали против холокоста или защищали своих преследуемых соотечественников так громко и так открыто, как Гёрделер. Еще меньше было тех, кто пытался решить проблему посредством государственного переворота, как это сделал Гёрделер, что имело для него фатальные последствия. Тем не менее он чувствовал, что его усилия проигнорированы, не отмечены, и это его мучило. Здесь еще более отчетливо проявилась его иррациональная вера в рациональность и разум. Да, чувствовал он, колоссальная ненависть существует. Да, уничтожены миллионы людей. Но разве люди не могут попытаться, хотя бы попытаться использовать разум и аргументы, чтобы преодолеть пропасть между сторонами? В манере, которая представляется крайне бесчувственной по отношению к пережившим холокост евреям, он пытался убедить обе стороны признать свои ошибки, призывал евреев и западных лидеров отринуть месть и еще раз осудил холокост, надеясь заложить фундамент для будущего примирения:

Я умоляю государственных деятелей и народы принять в качестве искупления нашу смерть, смерть наших женщин и детей, смерть сотен тысяч благородных немцев, чьей любовью к отчизне злоупотребили, уничтожение нашего культурного достояния и наших городов и отказаться от мстительности и мщения… Евреи, не раздувайте пламя. Если кто-нибудь и уважает вас и историю вашего народа как единственного народа, опирающегося на соглашение с Богом и его законами, так это я. Вы тоже заслуживаете собственного государства, где каждый еврей будет иметь гражданство. Самые дальновидные из вас много лет назад предупреждали, что вам следует держаться подальше от внутренних проблем других народов. Протяните теперь руку примирения… вы увидите, что я, находясь внутри Германии, сделал все возможное для вашей защиты. Меня мучила бесчеловечность, с которой Гитлер преследовал и истреблял вас. Это, а также боль из-за злоупотребления моим народом подвигли меня сделать то, что я сделал… Пусть мой народ искупит совершенное им зло перенесенными страданиями. Если вы будете думать и вести себя таким благородным образом, вы будете вознаграждены за это[713].

Затем он еще раз поквитался с омерзительным фюрером:

Эта война была преступной… Гитлер стремился к ней, охваченный манией величия и жаждой славы. Его руки красны от крови невинных евреев, поляков, русских и немцев, убитых и погибших от голода. На его совести кровь миллионов солдат всех стран. Так что Бог из милости и здравомыслия оправдает нас за то, что мы пытались избавить мир от вампира, осквернителя человечества… Они [нацисты] уродовали отечество ради Молоха и пытались низвести Бога ради своего расового безумия… Мир никогда не видел таких безжалостных, бесчеловечных зверств. Сотни тысяч евреев убиты [Гитлером], кто-то расстрелян, кто-то отравлен газом, кто-то уморен голодом: мужья на глазах у жен, жены на глазах у мужей, дети на глазах у родителей, родители на глазах у потерявших надежду детей… Немцев, молодых немцев, заставляли участвовать в этих оргиях ужаса. Сотни тысяч евреев, русинов, украинцев и словенцев изгнали из домов, лишили имущества, убили или обрекли на голодную смерть. Сотни тысяч русских уморили голодом по приказу Гитлера… Я всем сердцем люблю свою родину и именно поэтому чувствую весь тот стыд и унижение, которые – как никогда ранее – навлекли на ее народ ее собственные граждане[714].

Этот меморандум, как и многие другие тексты Гёрделера, тайно вынес из тюрьмы один сочувствующий охранник. Опубликовали его только после войны.

В начале 1945 г. Гёрделера наконец приговорили к смертной казни – вместе с Попицем и другими участниками заговора. В течение нескольких недель Гиммлер откладывал приведение приговора в исполнение, подумывая, не использовать ли бывшего политика для зондирования почвы