Посредством «судов чести», где председательствовали фельдмаршал Кейтель, фельдмаршал Рундштедт и генерал Гудериан, заговорщиков официально исключили из армии. Их лишили всех почестей и наград, а личные дела сожгли (по крайней мере, это сделали в случае Трескова). На одной из уцелевших страниц большой красный крест перечеркивал абзацы с описанием его предыдущих должностей; пометка гласила: «Покончил с собой, исключен из армии». Позднее Гудериан вспоминал, что заседания суда носили мрачный характер и заставляли совершать «трудный моральный выбор»[680]. Это, однако, не помешало ему и его коллегам передать бывших друзей в руки Народной судебной палаты.

На первое заседание Народная судебная палата собралась 7 августа. Председательствовал Роланд Фрейслер, печально известный нацистский судья, который выносил решения о казни бесчисленных «политических преступников» и «предателей» всех мастей. Он не только откровенно издевался над подсудимыми, что описано в литературе о Сопротивлении, но к тому же был теоретиком национал-социалистического права, который всерьез верил, что отправляемое им правосудие воплощает принципы руководства, борьбы и, самое главное, волю фюрера. Сразу после вступления в должность он написал Гитлеру, что «Народная судебная палата будет стремиться выносить приговоры [подсудимым] так же, как это делали бы Вы, мой вождь [если бы председательствовали в суде]». «Судьи не должны робко прятаться за закон… – утверждал непосредственный начальник Фрейслера, министр юстиции Отто Тирак. – Они должны приспосабливаться [к условиям войны]. Это возможно только тогда, когда они знают намерения и цели руководства, под которые должны постоянно и внимательно подстраиваться»[681]. При такой системе правосудия заговорщикам было не на что надеяться.

На первом процессе обвиняемыми предстали фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен, главнокомандующий заговорщиков, генерал Эрих Гёпнер, их командующий армией резерва, капитан Альбрехт фон Хаген, который помог достать бомбу Штауффенбергу, капитан Фридрих Клаузинг, адъютант Штауффенберга, комендант Берлина генерал-лейтенант Пауль фон Хазе и граф Петер Йорк фон Вартенбург. Рядом с ними стояли генерал-майор Гельмут Штиф, дезертирство которого в последний момент не спасло его шею, и полковник Роберт Бернардис, один из людей Штауффенберга в Берлине. Все были измотаны долгими допросами, но худшее ожидало впереди.

Судью Роланда Фрейслера, облаченного в шапочку и малиновую мантию, часто изображают истеричным грубияном. Действительно, он орал и кричал, обрывал обвиняемых посреди фразы и не давал им возможности объяснить свои мотивы. Он не привык к микрофону и кричал прямо в него, что усиливало эффект его своеобразного «стиля». Впрочем, громким он был не всегда. Если он замечал, что тот или иной заговорщик унижает себя или запутывается во лжи, он мягко задавал ему вопросы и побуждал говорить дальше. Никаких правил приличия не соблюдалось. Фрейслер, выступавший в роли и обвинителя, и судьи (настоящий обвинитель говорил мало), снова и снова употреблял такие выражения, как трус, свинья, осел, предатель и преступник. В качестве примера можно привести следующий «диалог» с Гёпнером:

ФРЕЙСЛЕР: Если вы отрицаете [что вы свинья], как мы должны классифицировать вас с зоологической точки зрения?

ГЁПНЕР: Осел.

ФРЕЙСЛЕР: Нет! Потому что быть ослом – значит иметь проблемы с интеллектом. Однако в нашем словаре «свинья» означает порочный характер[682].

Осуждать этого конкретного судью очень легко, однако необходимо понимать теоретическую базу, которой он придерживался, и юридический контекст, в котором он работал.

Фрейслер не являлся независимым судьей даже тогда, когда Гитлер не выносил приговоров сам, как было в данном случае. Национал-социалистическая система правосудия предполагала, что суд выносит решения «так, как это сделал бы Гитлер», или, по меткому выражению историка Яна Кершоу, «работает в этом направлении»[683]. В отличие от юристов в либеральных демократиях, национал-социалисты (как и большевики) ненавидели идею беспристрастности, которая лежит в основе либерального представления о независимой судебной системе. Как и любая другая ветвь государственной власти, судебная система была инструментом для достижения и защиты национальных целей. В национал-социалистической Германии эти цели тесно связывались с личностью фюрера[684]. Поэтому попытка убить его была самым страшным преступлением, а обвиняемый – врагом, которого следует уничтожить, а не подсудимым, который имеет право быть услышанным и право на справедливое разбирательство.

Как и многие другие тоталитарные режимы, нацисты считали, что им постоянно угрожают заговорщики, шпионы и вражеские агенты. События 20 июля 1944 г., не говоря уже о мировой войне, резко повышали степень этой угрозы. Одним из способов уничтожения врагов государства являлась пропаганда, и именно в этом заключался главный мотив для унижения подсудимых. Фрейслер хотел показать всем немцам, какими жалкими выродками являются «предатели», даже если – особенно если – это были увешанные наградами офицеры.

В любом случае сольное выступление Фрейслера практически заставляет забыть, что на заседании присутствовали и другие судьи. Как и обвинитель, они преимущественно молчали. Назначенные судом адвокаты, за одним важным исключением, соревновались с Фрейслером в тирадах против собственных клиентов, а некоторые из них даже требовали смертной казни. Арно Вейсман, адвокат Вицлебена, в своей заключительной речи признал, что «у суда есть всего одна обязанность: подтвердить и в точности исполнить приговор»[685]. С такими адвокатами прокурор едва ли требовался.

«Вицлебен, – писал руководитель СД Кальтенбруннер в отчете для партийной канцелярии, – предстал перед судом дряхлым несчастным стариком, потерявшим последние остатки собственного достоинства. Кроме того, было четко установлено, что он согласился принять участие в убийстве главным образом потому, что обиделся на свой перевод в резерв»[686]. Эта фраза как нельзя лучше отражает позицию Кальтенбруннера и Фрейслера, которые делали все возможное, чтобы максимально принизить заговорщиков. Охранники тюрьмы выдали бывшему фельдмаршалу слишком большие брюки без ремня, и он вынужден был их придерживать – пока даже Фрейслер не решил, что это уже слишком. Еще у него забрали вставные зубы. Превратившийся в тень самого себя, больной, сломленный человек стоял перед судьей и отвечал в основном односложно. Было заметно, что Вицлебену сложно противостоять лившемуся на него потоку обвинений и оскорблений.

Некоторые из заговорщиков тщетно пытались спасти свои шеи. Капитан Хаген утверждал, что ничего не знал о заговоре с целью убийства и приобрел бомбу исключительно по просьбе своего начальства. Он добавил, что не выдал этих людей из личной преданности. «Он отбросил мысль, – сардонически писал Кальтенбруннер, – что верность фюреру и нации важнее любых личных связей»[687]. Другие – Хазе, Гёпнер, Бернардис и Клаузинг – с раскаянием стояли перед судьей, трепеща от страха.

Единственным исключением стал граф Петер Йорк фон Вартенбург, который являл собой дух Крейзау во всем великолепии. На вопрос Фрейслера, почему он не вступил в нацистскую партию, он ответил, что он «не нацист и