«Валькирия» методично планировали свыше двух лет, и усилия, талант и даже воображение, вложенные в ее планирование, поистине поражают. Однако концовка подвела: руководители слишком жестко придерживались первоначального плана, не сумев действовать спонтанно, как положено революционерам. Исключением, возможно, являлся Штауффенберг, однако его вымотала невозможная двойная роль исполнителя покушения и руководителя переворота, не говоря о его физических ограничениях.

Действительно, приверженность первоначальному плану, следование принятым процедурам командования и абсолютная неспособность адаптироваться к имеющимся обстоятельствам отличали большинство офицеров, участвовавших в заговоре. Лучшим примером здесь, пожалуй, будет катастрофическое решение Клаузинга отправлять приказы «Валькирии» под грифом «совершенно секретно». Он сделал это не по глупости или дилетантству; по сути, секретность – неотъемлемая часть приказов «Валькирии» с самого начала их разработки в 1942 г. Однако на стадии реализации (в противоположность этапу планирования) восстаний, государственных переворотов и революционных заговоров всех видов секретность перестает быть важной. Скорость – это все[665].

Ошибся не только Клаузинг. Егер не проявил достаточной инициативы и творческого подхода в командовании войсками. Полковник Мюллер из пехотного училища в Дёберице отправился в Берлин за письменными приказами, что вызвало серьезную задержку. Штауффенберг полагался на сотрудничество с посторонними людьми, такими как Ремер, полагая, что они будут выполнять приказы, отданные начальством. Следование принятым процедурам, обычно считающееся добродетелью среди военных, действительно может оказаться очень вредным, когда речь идет о заговорщиках и революционерах. В этом смысле события в Париже 20 июля – исключение, подтверждающее правило. Никто не требовал письменных приказов об аресте эсэсовцев, достаточно было устного распоряжения Штюльпнагеля. Кроме того, командующий позаботился о том, чтобы отправить с каждым отрядом доверенное лицо с целью убедиться, что работа выполнена.

Таким образом, заговорщики потерпели неудачу 20 июля 1944 г. не из-за дилетантства, а скорее из-за чрезмерного профессионализма. Военное восстание имеет некоторые сходства с военными операциями и предполагает определенный вид упорядоченной, методичной работы; но в конечном итоге оно принципиально от них отличается. Оно требует не только порядка, но и импровизации, даже безумия – способности проигнорировать разумную осторожность и прыгнуть в неизвестность. Заговорщики были квалифицированными солдатами, а не революционерами. Никто из них не обучался искусству государственного переворота. Им также не были доступны устные предания о военных восстаниях, как это было в ближневосточных, африканских и южноамериканских армиях. Они были профессионалами – просто не в той профессии.

19

Хитон несса

Корабль может пойти ко дну, но он не обязан спускать флаг.

ГРАФ НИКОЛАУС ФОН ХАЛЕМ

(после оглашения смертного приговора, вынесенного Народной судебной палатой в Берлине)

«Очень небольшая клика… преступно глупых офицеров… следует безжалостно уничтожить…» Фабиан фон Шлабрендорф, находившийся во 2-й армии, слушал хриплый голос Гитлера, звучавший из радиоприемника. Ветеран-заговорщик, важнейший посредник и правая рука Трескова был потрясен: он понял, что переворот закончился провалом.

Новости ужасали. Тот факт, что Гитлер упомянул Штауффенберга, вероятно, означал, что вызывавший восхищение лидер заговорщиков арестован и казнен; гестапо в этот самый момент уничтожает движение Сопротивления, а над ним и Тресковом нависла смертельная опасность.

Был час ночи 21 июля 1944 г. Шлабрендорф бросился в комнату Трескова и разбудил его, сообщив мрачные известия. Тресков отреагировал быстро: «На допросе из меня будут выжимать имена, поэтому я намереваюсь покончить с собой». Человек, решимость которого служила идейным компасом для корабля Сопротивления, чувствовал, что обязан остаться на борту и пойти на дно вместе с ним. Но, как позже скажет Николаус фон Халем, даже тонущий корабль не обязан спускать флаг – так же поступил и Тресков. Он умолял Шлабрендорфа не выдавать заговорщиков и продолжать жить. Он продолжал:

Сейчас все обрушатся на нас и осыплют ругательствами. Но именно сейчас я как никогда убежден, что мы действовали правильно. Я считаю Гитлера главным врагом не только Германии, но и всего мира. Через несколько часов я предстану перед Богом и отвечу и за свои поступки, и за свое бездействие. Думаю, что могу с чистой совестью отстаивать все, что я сделал в борьбе против Гитлера. Когда-то Бог пообещал Аврааму, что пощадит Содом, если в городе найдется хотя бы десять праведников, так что и у меня есть основания надеяться, что ради нас Он не разрушит Германию. Никто из нас не может сетовать на свою смерть, ибо любой вступивший в наши ряды надел отравленный хитон Несса. Нравственная ценность человека проявляется только тогда, когда он готов отдать жизнь за свои убеждения[666].

В предрассветные часы 21 июля 1944 г., незадолго до смерти, Тресков обратился к древнегреческому мифу. Он повествует о кентавре Нессе, который за мгновение до смерти наложил проклятие на свой хитон. Впоследствии одежда принесла ужасный конец тому, кто ее надел. Не было лучшей метафоры, чтобы описать колоссальный риск, на который пошли заговорщики, и судьбу, которая постигла их после поражения. «Знаешь, – признался Тресков другому приятелю, майору Йоахиму Куну, – будучи подчиненным Бека, я являлся духовным руководителем вчерашнего события еще до Штауффенберга. Я знаю всю организацию вдоль и поперек и, подобно Беку и Штауффенбергу, ощущаю ответственность за результат. Поэтому и мой час настал»[667].

Тресков попрощался с Куном с первыми лучами солнца. Он отправился в свой кабинет, ответил на несколько обычных телефонных звонков и уладил несколько военных вопросов. Его биограф Бодо Шойриг утверждает, что даже в этот час он чувствовал ответственность за своих солдат, которых сильно теснили русские[668]. Он вызвал капитана Брайтенбуха – заговорщика, пытавшегося весной 1944 г. убить Гитлера из пистолета, и в последний раз излил душу. «Не собираюсь доставлять нашему врагу удовольствие заполучить меня живым, – сказал он. – Намереваюсь в одиночку отправиться на нейтральную полосу в районе 28-й дивизии, устроить бой… и покончить с собой. Сложится впечатление, что я погиб, сражаясь с партизанами». Наконец он распрощался с другом: «До свидания, до встречи в лучшем мире»[669].

Тресков сел в штабную машину и приказал своему водителю двигаться к фронту. По пути он заехал в штаб дивизии, позвонил Шлабрендорфу и в последний раз спросил, верны ли ужасные новости и не произошло ли чего-то обнадеживающего. На последний вопрос Шлабрендорф ответил отрицательно. По пути Тресков бодро беседовал с водителем, но когда машина приблизилась к нейтральной полосе, замолчал, сдвинулся ниже на сиденье и повернул лицо к солнцу. Наконец автомобиль остановился на заброшенном поле недалеко от линии фронта. Генерал велел водителю ждать в машине, а затем скрылся в лесу. Через пару секунд шофер услышал несколько выстрелов, а затем взрыв ручной гранаты. Пробравшись сквозь деревья, он увидел мертвого Трескова и лежащий рядом пистолет