Голля к «прусскому милитаризму». Остается фактом, что французское Сопротивление никак не отреагировало на аресты эсэсовцев в Париже[638]. Сама операция прошла гладко и бескровно, а после ее завершения большинство солдат разошлись по казармам.

Некоторое время казалось, что заговорщики добились определенного прогресса и в Берлине. Майор Ремер, командир караульного батальона, энергично выполнял свои обязанности. До 17:00 правительственный квартал на Вильгельмштрассе был оцеплен. С целью блокировать вход в Главное управление имперской безопасности Ремер запросил и получил подкрепление от майора Хайесена и генерал-лейтенанта Хазе. Примерно в 17:30 путч достиг пика, люди Штауффенберга частично контролировали Берлин. Заговорщики на Бендлерштрассе продолжали попытки привлечь на свою сторону все новые войска. Полковник Мерц отправил срочные приказы в бронетанковую школу в Крампнице и поначалу добился положительного ответа. «Ординарец, бутылку шампанского! Свинья мертва!» – воскликнул полковник Харальд Момм, командующий школой, услышав эту новость. Момм отправил в Берлин одного из своих офицеров, подполковника Глэземера, с бронетанковым подразделением, которое выдвинулось к золотой колонне Победы в центре столицы рейха[639].

Теперь майор Ремер перешел к самой важной задаче – аресту Геббельса. Министр пропаганды спросил, по чьему приказу его задерживают; Ремер ответил, что после смерти фюрера он должен подчиняться своему командиру генерал-лейтенанту Хазе. Геббельс, естественно, настаивал на том, что Гитлер жив. Взяв трубку, министр попросил соединить его со ставкой в Восточной Пруссии и передал трубку Ремеру. Услышав голос Гитлера, молодой майор встал по стойке смирно:

– Майор Ремер, вы узнаете мой голос?

– Да, мой фюрер.

– Майор Ремер, меня пытались убить, но я жив. Я говорю с вами как главнокомандующий вермахта. Вы должны защитить Берлин для меня. Примените всю необходимую силу; расстреливайте всех, кто отказывается выполнять ваши приказы.

– Да, мой фюрер[640].

Гитлер приказал Ремеру подавить восстание и присвоил ему звание полковника.

Командир батальона перешел под командование Геббельса и отправил свои подразделения на снятие осады правительственного квартала. Поскольку Ремер все еще не понимал важности Бендлерштрассе и не знал, где находится центр переворота, он поручил своему человеку это выяснить. Примерно в это же время для организации войск гестапо в Берлин прибыл секретный агент Отто Скорцени, который, впрочем, ничего существенного против путча не предпринял. Затем генерал-лейтенант Хазе отправился в Министерство пропаганды проверить Ремера, но обнаружил там Геббельса. Хазе немедленно арестовали, и в одно мгновение хаб комендатуры Берлина был уничтожен.

Это, пожалуй, самая серьезная ошибка, совершенная заговорщиками во второй половине дня 20 июля 1944 г. Почему с Ремером не отправился ни один из высокопоставленных заговорщиков? В Париже даже молодых офицеров, которым Штюльпнагель доверял, все равно сопровождали его ближайшие соратники. Ремер же был человеком, с трепетом относившимся к непосредственному начальству, а не тем бесстрашным нацистским воином, каким он сам рисовал себя после войны. Более твердый генерал-антинацист едва ли позволил бы Геббельсу позвонить в Восточную Пруссию. Геббельса легко мог бы арестовать Егер или другой лояльный офицер. Более того, если бы телефонная линия была перерезана, он и вовсе не смог бы позвонить фюреру.

Около 19:00 на Бендлерштрассе наконец прибыл фельдмаршал Вицлебен. Отдав честь генералу Беку как своему главнокомандующему, он сказал: «Заступаю на службу». Но когда он увидел Штауффенберга, его настроение резко изменилось. «Ну и бардак здесь творится!» – сердито пробурчал он. Усталый и озлобленный Вицлебен сурово отчитал Штауффенберга за неосторожное поведение. Гизевиус, который никогда не упускал возможности подколоть Штауффенберга, писал, что, когда Вицлебен поливал графа бранью, тот стоял как «промокший пудель». Подробности этого разговора неизвестны, но, похоже, фельдмаршал счел, что все потеряно и смысла продолжать нет. Бек отказался сдаться, и Вицлебен в ярости покинул Бендлерштрассе. Он отправился в Цоссен и сообщил о результатах переговоров Вагнеру, генерал-квартирмейстеру, который уже покинул ряды заговорщиков. «Что ж, – сказал Вагнер, – давайте пойдем по домам». Так они и сделали: Вагнер – чтобы покончить с собой, Вицлебен – ждать гестапо[641].

Генералы со всей Европы, однако, продолжали звонить Гёпнеру и Штауффенбергу и требовать объяснений. Позже Гизевиус так описывал эти звонки: «Все прислушивались к каждому разговору. Рано или поздно должны были прийти важные сообщения из провинций, и немного хороших новостей нам бы не повредило. На нашем конце провода Штауффенберг непрерывно повторял одно и то же: “Кейтель лжет… Не верьте Кейтелю… Гитлер мертв… Да, он точно мертв… Да, здесь действия идут полным ходом”».

Представить себе вопросы, которые задавали полковнику, не сложно. Больший интерес представляет интонационное разнообразие его ответов. Его голос звучал то твердо и властно, то дружелюбно и настойчиво, то умоляюще. «Вы должны держаться твердо… Следите за тем, чтобы ваш руководитель не ослабел… Хайесен, я полагаюсь на вас… Пожалуйста, не разочаруйте меня… Мы должны держаться… Мы должны держаться… Штауффенберг был единственным, кто контролировал ситуацию, единственным, кто знал, чего хочет»[642]. Но каким бы энергичным и харизматичным ни был граф, он уже вышел за пределы своих возможностей. Самое ужасное, что Гитлер остался в живых, и никакая харизма не могла убедить бо́льшую часть офицеров ослушаться его распоряжений.

Не способствовала делу и нерешительность, даже робость Гёпнера. Услышав, что Гитлер жив, генерал, в голосе которого «почти звучали слезы», заявил своим соратникам, что продолжать не имеет смысла. Лишь уговоры Бека заставили его остаться. Но Гёпнер не мог тягаться с Кейтелем и ставкой Гитлера: ему не удавалось убедить командиров военных округов и начальников их штабов, а когда начинался серьезный спор, он обычно сразу прекращал разговор[643].

Только в одном месте ситуация действительно повернулась в пользу Штауффенберга, Бека и их друзей. Сидя в своем штабе во французской коммуне Ла-Рош-Гийон, фельдмаршал Клюге был преисполнен оптимизма и даже энтузиазма. В 18:45 он договорился с Блюментриттом, что первым делом им нужно прекратить ракетные обстрелы Лондона и обсудить условия почетной капитуляции на Западе. Но когда во время обсуждения Клюге сообщили, что Гитлер жив, его решимость тут же ослабла. Затем он позвонил нескольким людям и, к удивлению, пришел к выводу, что Гитлер все же мертв.

Вскоре после этого Бек позвонил Клюге и призвал поддержать новое правительство. Клюге все еще колебался, объясняя, что не может брать на себя и своих офицеров какие-либо обязательства до прояснения политической ситуации. Он пообещал перезвонить, посоветовавшись со своими людьми[644]. Это не выглядело каким-то дурным предзнаменованием, поскольку в число его людей входили участники заговора Хофакер, Шпайдель и Штюльпнагель. Последний как раз и отправился в Ла-Рош-Гийон, чтобы лично повлиять на Клюге.

В очередной попытке выяснить истину Клюге позвонил генерал-майору Гельмуту Штифу, начальнику организационного отдела Генерального штаба