сухопутных войск. Этот офицер, ставший противником режима из-за убийства евреев в Польше, входил в ближний круг заговорщиков. И все же он предпочел предать друзей и сказал Клюге правду: Гитлер жив[645]. Еще до этого разговора он рекомендовал офицерам, звонившим ему, выполнять приказы Кейтеля. Как и многие другие, Штиф сознавал, что все потеряно, и хотел спасти только собственную шкуру. Впоследствии ему предстояло узнать, что нацисты не благоволили к тем заговорщикам, которые в последний момент переходили на другую сторону.

Заговор на Западе разваливался. Хофакер, Штюльпнагель и Шпайдель пытались убедить Клюге действовать, несмотря на то что Гитлер жив.

– Фельдмаршал, – сказал Штюльпнагель, – у меня сложилось впечатление, что вы обо всем знали.

– Нет, – ответил Клюге. – Не имел ни малейшего представления.

– Честь армии в ваших руках, – умолял Хофакер. – Не отдавайте ее национал-социалистам. Оказывая сопротивление, мы все еще можем поставить их перед фактом переворота и добиться нашей цели.

Клюге на мгновение замешкался, а затем сказал:

– У меня связаны руки, потому что эта свинья [Гитлер] жива. Я должен выполнять приказы[646].

Константин Фитцгиббон, один из первых исследователей заговора, на основе бесед с теми, кто остался в живых, попытался воссоздать обстановку: «Штюльпнагель знал, что это отговорка; он также понимал, что это значит. Клюге отрекался от них. Он отрекался от Бека и других заговорщиков в Берлине, от Трескова и его друзей в России, от своей страны и будущего. Моральное мужество фельдмаршала подвело его, и он искал убежища в своей солдатской присяге. Штюльпнагель вышел через открытое окно и несколько минут ходил взад-вперед между клумбами роз»[647].

Шпайдель, начальник штаба Роммеля, позже рассказывал, что офицеры молча сидели за ужином при свечах в атмосфере, которая напоминала морг[648]. Отчаявшийся Штюльпнагель, разыгрывая свою последнюю карту, сказал Клюге, что он уже приказал арестовать эсэсовцев; пути назад нет. «Немедленно освободите их! – закричал Клюге. – Вы меня слышите? Если нет, я не могу взять на себя ответственность. Я не могу отвечать за то, что случится». Фельдмаршал снял Штюльпнагеля с должности и посоветовал ему снять униформу и спрятаться где-нибудь в Париже в гражданской одежде. Штюльпнагель отказался пожать Клюге руку, отдал честь и покинул замок[649].

У парижских заговорщиков обстановка пока была не такой мрачной. Начиная с 18:00 офицеры Сопротивления в отеле «Мажестик» начали осознавать, что что-то не ладится, но все равно продолжали выполнять приказы Штюльпнагеля. В тот момент они верили, что войну можно закончить и тем самым спасти Германию. Много лет спустя Вальтер Баргацки вспоминал:

Мы поднялись по лестнице в номер 405, уже связанный с историей Сопротивления. Здесь, в этом номере… всего неделю назад мы составили будущий меморандум Роммеля о капитуляции, предназначенный для Монтгомери. Мы выставили кресла на открытый балкон под вечернее солнце. По радио непрерывно передавали оперы Вагнера. Я не выношу Вагнера, а вот Тойхерт [один из заговорщиков] его любил. Однако в тот момент Вагнер раздражал даже его. Каждое мгновение мы ожидали услышать первые фразы обращения Гёрделера [к нации]. Вместо этого, как пытка, постоянно повторялось сообщение о провале переворота. Около 21:30 дверь осторожно приоткрылась. Линстов принес последние новости из Берлина. «Все идет по плану, – сказал он. – То, что говорят по радио, – ложь»[650].

Даже тогда Штюльпнагель некоторое время еще подумывал продолжать операцию в одиночку, хотя не мог не замечать, что шансы на успех практически свелись к нулю. Нацисты побороли паралич и растерянность, а флот, люфтваффе и подразделения СС уже подбирались к нему. В 22:00 из Берлина позвонил Штауффенберг; он сообщил, что Бендлерштрассе атакуют. «Палачи мчатся по коридору», – в отчаянии сказал он. Штюльпнагель, последний из державшихся, решил наконец отказаться от борьбы. Сам он был обречен, поскольку слишком погряз в мятеже, однако как командир считал своим долгом обеспечить безопасность сохранявших верность ему солдат[651].

Около полуночи Штюльпнагель окончательно сдался. Он приказал выпустить задержанных эсэсовцев и долго беседовал с их командиром генерал-лейтенантом Обергом. Через посредничество немецкого посла Отто Абеца они достигли соглашения, что рядовых солдат не тронут. Абец и Оберг сделали вид, что все случившееся еще можно представить как недоразумение. Всю ночь офицеры СС и их коллеги из вермахта пили до беспамятства. Утром генерала Штюльпнагеля вызвали для ответа в Берлин. С заговором на Западе было покончено[652].

Восстание в Берлине подавили двумя часами ранее. Солдаты Ремера, усиленные войсками СС, плотным кольцом окружили Бендлерштрассе, однако руководители заговора проигнорировали этот верный признак близкого конца. Телефон, писал Гизевиус, все еще работал, и «фантомный путч» затягивался[653]. Даже в последний момент кто-то видел, как Штауффенберг что-то четко и решительно говорил по телефону в безнадежной попытке оживить умирающий мятеж. По иронии судьбы в самом финале на Бендлерштрассе появился полковник Мюллер из Дёберица. Он был готов сражаться с эсэсовцами, поставить охрану на Бендлерштрассе, занять радиоузлы и концентрационные лагеря под Берлином. Он лишь просил письменный приказ возглавить войска Дёберица. Ольбрихт подписал этот приказ – последний в истории однодневного правительства Людвига Бека[654].

Бо́льшая часть караула на Бендлерштрассе принадлежала к батальону Ремера, и им просто приказали уйти. Руководство вермахта установило надежный контроль над бронетанковым училищем в Крампнице, а танкам, размещенным в Берлине, велели вернуться на базу. В любом случае после ареста Хазе хабу в комендатуре Берлина не на что было рассчитывать. Хелльдорф не был готов задействовать полицию без поддержки вермахта, и даже Филипп фон Бёзелагер сдался, узнав, что Гитлер жив, а путч завершен. Он понял, что перебрасывать свои отряды в Берлин бессмысленно. «Модель колеса» Штауффенберга – трансъевропейская сеть, которая еще несколько часов назад выглядела такой крепкой и грозной, – распалась, ее спицы сломались. Осталась только центральная ступица – печальные одинокие посредники, объединители без связей, генералы и полковники без войск[655].

Часы пробили одиннадцать, последние надежды угасали в ночи. Младшие офицеры на территории комплекса, до сих пор в той или иной степени настроенные на сотрудничество, отказались признать власть Ольбрихта. Они носились по коридорам, вооружившись пистолетами, автоматами и даже ручными гранатами, останавливали каждого встречного, выясняли, поддерживает он фюрера или нет, и арестовывали тех, кто давал неправильный ответ. Ольбрихта разоружили и вместе с Мерцем доставили в кабинет Фромма. Там же держали Бека, Гёпнера и Хафтена. Остальные участники заговора сидели в кабинете Мерца. Гёпнер довольно жалким образом пытался отрицать свою причастность к заговору и заявил охранникам, что он всего лишь невинный свидетель. Тем временем нацистские офицеры заметили бегущего по коридору Штауффенберга. «Это предатель!» –