крикнули они. Полковник, явно потеряв голову, начал стрелять, и по нему открыли ответный огонь. Истекая кровью, он спрятался в кабинете Бека, где и был арестован[656].

К заговорщикам явился преисполненный мести командующий армией резерва генерал Фромм, наконец-то освобожденный из-под стражи. «А, – сказал он, – вот господа, которые арестовали меня днем. Все вы мои пленники. Я задержал вас на месте преступления, вы совершили измену и в соответствии с действующим законодательством предстанете перед расстрельной командой». Дело было не только в мести: Фромм беспокоился за себя и стремился избавиться от свидетелей, знавших о его собственном молчаливом участии в заговоре. Лейтенант Хафтен, у которого почему-то не забрали оружие, выхватил пистолет и пригрозил застрелить Фромма, но его остановил Штауффенберг. Смысла проливать кровь уже не было. Фромм спросил, не хотят ли они что-нибудь написать. Ольбрихт попросил конверт и нацарапал прощальное письмо жене. Гёпнер тоже написал жене, добавив что-то в свою защиту. Фромм попросил их не увлекаться, «чтобы остальным было не так тяжело»[657].

Бек попросил разрешения достать пистолет «для себя лично». Фромм согласился, но попросил его «сделать это сразу». «Теперь я вспоминаю ушедшие дни», – сказал Бек, но Фромм не проявил сентиментальности. «Сейчас у нас нет на это времени, – отрезал он. – Пожалуйста, действуйте». Раздался выстрел, но Бек умудрился лишь ранить себя. Бывший глава Генерального штаба сидел на своем стуле, истекая кровью и все еще держа дымящийся пистолет. «Помогите этому старому господину», – приказал Фромм одному из офицеров, но тот не смог заставить себя выполнить приказ[658]. Бека забрали в пустой кабинет, где его добил какой-то сержант.

Избавившись от Бека, Фромм был готов к следующему шагу. Он объявил, что созвал военный трибунал «от имени фюрера» и приговаривает четырех обвиняемых к смерти: «Полковник Генерального штаба Мерц, генерал пехоты Ольбрихт, этот полковник, чье имя я не буду называть [Штауффенберг], и этот лейтенант [Хафтен]». Всех четверых вывели во внутренний двор и поставили перед расстрельной командой, которой руководил один из младших командиров Ремера[659].

Развязка произошла через несколько минут. Сцену освещали фары военного автомобиля. По словам очевидцев, все четверо спокойно стояли перед дулами. Первыми молча упали Ольбрихт и Мерц. Затем стволы направили на Штауффенберга. Проявляя в последний раз храбрость и верность, лейтенант Хафтен выскочил перед своим командиром и погиб первым. Граф Штауффенберг остался один посреди тел друзей. Приказ стрелять был перебит его последним криком: «Да здравствует наша священная Германия!»[660].

Вскоре на Бендлерштрассе появились начальник СД Эрнст Кальтенбруннер, Отто Скорцени и отряды СС. Они не помогали Ремеру и его солдатам подавлять восстание. Вероятно, Скорцени считал заговор внутренним делом вермахта и полагал, что армия сама должна очистить свои ряды. Его люди сковали оставшихся заговорщиков, после чего Скорцени покинул здание. Он слышал, как Фромм говорит: «Я отправляюсь домой. Вы знаете, как связаться со мной по телефону». Затем он пожал руку Кальтенбруннеру и уехал[661].

21 июля в 01:00 население германского рейха услышало по всем радиостанциям голос Адольфа Гитлера:

В третий раз на мою жизнь было совершено покушение. Я обращаюсь к вам сегодня, во-первых, для того, чтобы вы услышали мой голос и знали, что я здоров и невредим. Во-вторых, чтобы вы знали о преступлении, не имеющем прецедентов в истории Германии. Очень небольшая клика амбициозных, безответственных и в то же время бесчувственных и преступно глупых офицеров организовала заговор с целью уничтожить меня и командование вермахта.

Бомбу заложил полковник граф фон Штауффенберг. Она взорвалась в двух метрах справа от меня. Один из тех, кто был со мной, погиб. Несколько очень дорогих мне соратников получили тяжелейшие ранения. Сам я отделался лишь незначительными царапинами, синяками и ожогами. Я расцениваю это как подтверждение возложенной на меня Провидением задачи продолжать свой жизненный путь так, как я делал это до сих пор… В тот момент, когда немецкая армия ожесточенно сражается, в Германии, как в Италии, внезапно возникла небольшая группа, полагавшая, что она сможет снова, как в 1918 г., нанести удар в спину. Но на этот раз они серьезно ошиблись…

Этот кружок заговорщиков очень мал и не имеет ничего общего с духом немецкого вермахта, а главное – с немецким народом. Это крохотная группа преступников, которых следует безжалостно уничтожить… На этот раз мы расквитаемся с ними так, как это делают национал-социалисты[662].

Почему государственный переворот провалился? Израильский историк Франк Штерн, неумолимый критик военного Сопротивления и участников событий 20 июля 1944 г., ставит под вопрос не только моральную чистоплотность заговорщиков и их мотивов, но и их компетентность как военных. Он пишет, что покушение «провалилось из-за дилетантства»[663]. Хотя Штерн и не специалист по военной истории, его мнение все же заслуживает внимания. Действительно ли заговорщики потерпели неудачу из-за того, что были «дилетантами», любителями, невеждами в военном деле? Геббельс выступал с похожими инсинуациями. Даже его маленькая дочь, заявлял он, не совершила бы таких глупых ошибок, как сохранение в рабочем состоянии телефонных линий.

Ключ для иной интерпретации можно обнаружить в результатах расследования, произведенного гестапо. Следователей, восстанавливавших последовательность событий 20 июля 1944 г., поразило неловкое, негибкое, нереволюционное поведение многих армейских заговорщиков:

[Лейтенант Бернхард] Кламрот сказал: «Вину за неудачу я возлагаю прежде всего… на свою недостаточную решимость. Большинство офицеров оказываются беспомощными, когда внезапно сталкиваются с проблемами, выходящими за рамки их военного опыта, и пытаются решить их с помощью приказов». То, что приказал непосредственный начальник, делается, а то, чего он не приказывал, – не делается. Полковник Егер подтвердил это, отвечая на вопрос о своем бездействии при восстании. «Я не делал этого, потому что ждал приказов, так как общая картина представлялась мне еще не ясной»[664].

Вопреки тому, что заявляют Франк Штерн и другие критики заговорщиков, свидетельства Кламрота и Егера вовсе не указывают на то, что они были дилетантами или не разбирались в военном деле. По сути, вопрос о том, почему опытные офицеры так позорно провалились, поставлен неверно. Военное дело держится на иерархии званий, установленных каналах командования и беспрекословном подчинении приказам. Профессионализм военных обычно требует сотрудничества, терпения и умения ждать решений начальства, поскольку предполагается, что оно лучше знает «общую картину», как выразился Егер. Да, иногда эта профессия требует от младших офицеров импровизации и быстрого принятия решений, и случаи оправданного неповиновения во время войны отнюдь не являются чем-то неслыханным. Но в большинстве армий такая импровизация допустима только в тактических вопросах – но не в стратегических и тем более не в политических.

Операцию