к полноценному человеку, постоянно скучают, отчаиваются, устают от жизни. Человек так перенасыщен цивилизацией, что не может обратиться к своим чисто жизненным истокам. Контроль над префронтальной корой позволит это изменить. Человек перестанет бросать полные ностальгии взгляды в сторону материнского чрева, потому что к нему придет понимание, что смерть спасением не становится. Человек – существо от жизни и света, и его будущее заключается в тотальной объективности (317–318).

«Философский камень» – роман бессвязный, неоднородная мешанина множества интересных, но крайне второстепенных отступлений и отклонений от главной темы. Произведение придавлено тяжестью длинных высокопарных философствований, но все-таки удерживает интерес читателя за счет поднимаемых в нем занимательных интеллектуальных рассуждений. Еще больше, чем даже «Паразиты сознания», «Философский камень» прибегает к лавкрафтовским концепциям, чтобы отобразить мировоззрения самого Уилсона (а не Лавкрафта). И в этом смысле произведение – лучшая дань уважения Лавкрафту.

«Космические вампиры[373]» (1976, в экранизации «Жизненная сила») – ягода совсем с иного поля. Кажется, будто бы Уилсону вдруг надоели обильные философствования. Автор представляет нашему вниманию лаконичный, полный действия научно-фантастический триллер куда меньшей литературной ценности. «Вампиры» – заметно менее убедительное произведение как с интеллектуальной, так и с эстетической точки зрения. Лавкрафтовские элементы сюда включаются весьма опосредованно. 2080 год. Перед нами предстает обнаруженный посреди космоса земным аппаратом «Гермес» огромный инопланетный корабль длиной в восемьдесят километров (в СМИ его нарекут «Незнакомцем»). Капитан «Гермеса» Олоф Карлсен находит на борту «Незнакомца» группу в составе тридцати человекоподобных существ. Все эти создания введены в некое подобие анабиоза. Карлсен возвращается на Землю с тремя существами, но те быстро возрождаются, в основном за счет высасывания жизни из любого человека, с кем сталкиваются. Молодой человек в возрасте двадцати лет кажется семидесятилетним стариком, когда его находят убитым после встречи с одним из инопланетян. Карлсен и криминолог Ганс Фаллада заключают, что люди с «Незнакомца» – это «вампиры», нередко использующие секс в качестве возможности выжать жизненные силы из своих жертв.

Лавкрафтовские мотивы, если мы их таковыми вообще можем здесь назвать, появляются в романе крайне поздно. Финальное столкновение с пришельцами позволяет установить, что они – от «Уббо-Сатла» (186). Это откровение нам ничего существенного не дает, поскольку у Кларка Эштона Смита, чей одноименный рассказ в «Сказаниях из Мифов Ктулху» предположительно читал Уилсон, Уббо-Сатла – создание с Земли. Как бы то ни было, оказывается, что инопланетяне умеют переносить собственные сознания в тела других существ. Эта идея, вероятно, почерпнута из «Тени безвременья», однако и у Уилсона мы не находим тот элемент, который придавал значимость истории Лавкрафта: перенос сознания с течением времени. Землю в конечном счете спасают от вампиров.

«Космические вампиры» лишь временами захватывают воображение. В свете разреженности действия и отсутствия философской мысли произведение кажется хрупким и заурядным. Хотя в «Вампирах» находят продолжение определенные концепты из предыдущих романов Уилсона, писателю не удается использовать их умело или глубоко. Более того, нельзя сказать, будто бы рассмотренные три произведения складываются, как это иногда замечают, в некую «трилогию». Романы объединяет лишь то, что они посвящены теме захвата инопланетными созданиями умов иных существ. Подчеркну вновь, что этот мотив, вероятно, заимствован из «Тени безвременья», хотя у Лавкрафта за ним не обязательно скрывается нечто враждебное или злонамеренное.

Колин Уилсон – интересный литературный и интеллектуальный феномен. Многие его философские труды встречались в штыки при первой публикации. Уилсон списывал это на то, что он не получил полноценного университетского образования, а был исключительно самоучкой и, соответственно, ставил под вопрос одним этим фактом традиционные классовые и образовательные структуры Великобритании. Однако в дальнейшем писатель сам себя маргинализировал посредством серьезного увлечения оккультизмом и написания серии книг, которая по большей части уничтожила какую-никакую закрепившуюся за ним репутацию философа. Один из его сравнительно недавних трактатов – «Боги Атлантиды: в поисках утраченных знаний» [374](2006), в котором Уилсон, по всей видимости, с чрезвычайной серьезностью обосновывает, что неандертальцы колонизировали Атлантиду, выработали способности к телепатии и так далее в том же духе. Но даже если Уилсон и впал в интеллектуальную клоунаду, то необычно интересные примеры использования им лавкрафтовских элементов в «Паразитах сознания» и «Философском камне» демонстрируют со всей очевидностью, чего может добиться поистине талантливый литератор и мыслитель, обращаясь к Мифам Лавкрафта за вдохновением.

Если кажется удивительным фактом, будто британский интеллектуал вроде Колина Уилсона умудрился что-то добавить к Мифам Лавкрафта, то еще более поражает воображение вклад в эту традицию американского мейнстримового прозаика и поэта Фреда Чаппелла (1936–2024) в его романе «Дагон» (1968). Это произведение многие годы, почти десятилетия, оставалось вне внимания сообщества любителей Лавкрафта. Однако в 1980-х годах Чаппелл получил признание за это достижение в области неолавкрафтовской литературы. Участие Чаппелла в конференции по случаю столетия со дня рождения Лавкрафта в 1990 году помогло вывести его из-под тени забвения (правда, забвения только среди лавкрафтовцев, ведь Чаппелл давно считается одним из ведущих писателей южных штатов США). В дальнейшем он написал еще несколько сюжетов в духе Лавкрафта, заслуживающих отдельного исследования.

«Дагон» повествует о Питере Леланде, ученом, пишущем труд под названием «Языческие элементы в американском пуританизме». В поисках уединения, необходимого для окончания работы, Питер отправляется на ферму в Северной Каролине, когда-то находившуюся в собственности его бабушки и деда. На ферме живет не особо благообразная семья: Морган, Ина и дочь Мина. У нас немедленно возникают подозрения относительно их истоков: в лице Мины угадывается «что-то от рыбы» (30). Питер, глава методистской церкви, интересуется фигурой Дагона, который часто упоминается и, возможно, почитается в источниках колониальных времен.

Питер не без тревоги обнаруживает письмо от бабушки и дедушки, где звучат такие слова, как «Нефреу», «Йогг-Сотот», «Хадот» и «Ктулху» (47). «Нефреу» – неправильно расшифрованный «Нефен-Ка», упоминаемый в «Изгое» и других сюжетах. Питеру снится необычайно космический по коннотациям сон:

Горький сон, сразу же прорезаемый болезненно-желтыми грезами. Он все еще оставался собой, но как-то странно отлученным от себя, огромным, монолитным. Никого рядом не чувствовалось, но мелькали быстрые образы огромных брошенных городов, которые пролетали через его сознание, блещущие белым грады таких причудливых и невообразимых геометрических пропорций, что голова кружилась. А когда образы задерживались, они сразу же утопали в молочно-белом пахучем океане. Те же самые зловонные меловые морские воды наступали и на него самого, и он начал растворяться в них, становясь прозрачным, призрачной нитью, лишь длинным нервом, но при этом – мучительно живым. Каким-то образом в млечном веществе ему послышался голос, четко и мощно вещавший: «Йа, Йа. Йогг-Сотот. Нефреу. Ктулху» (69–70).

В конечном счете отношения Питера с Шейлой, его супругой, ухудшаются по мере обострения его маниакального увлечения Дагоном. Сюжет становится все более нереальным и грезоподобным. Намеками нам будто бы дают понять, что