– Ты в завязке?

Бейли кивает. А потом начинает плакать. Навзрыд.

Я прикусываю губу до крови. Что ж, по крайней мере, это объясняет ее сегодняшнее поведение.

– Лев, прости, – она икает, рыдая еще сильнее. – За все. За сегодняшний вечер. За твои самолеты…

– Прошу, пожалуйста, – рявкаю я. – Просто замолчи и дай мне спокойно вести машину, пока я не сбросил нас обоих с моста, черт подери.

Остаток пути я стараюсь успокоить нас обоих. Без конца напоминаю себе, что ей плохо. Больно. Одна нога у нее так распухла, что, кажется, кость вот-вот выскочит наружу. Надо дать ей поблажку.

Мы почти приехали в наш тупичок, когда Бейли заговаривает снова.

– Отвези меня в лес.

– Не могу. Повезу туда Остина после того, как разорву на части и заставлю его семью сыграть в «поиск предметов», чтобы собрать его тело воедино.

Она не улыбается. Просто поворачивается ко мне и смотрит с мольбой в глазах.

– Лев.

И как всегда, я не могу ей отказать.

Еду к нашему тайному месту. Я в таком замешательстве, что голова вот-вот взорвется. Но все же я всегда знал, что мы окажемся здесь. В этом моменте. Где-то на грани: не враги и не возлюбленные.

– Таблетки… – Бейли прокашливается. – Я начала принимать их из-за боли и травм. Еще в Джульярде. То есть, конечно, они сыграли свою роль. Но дело было не только в травмах.

– Нет? – переспрашиваю я. Она открывается мне. Объясняет, как превратилась из величайшей зубрилы, которую я знаю, в наркоманку.

– Нет.

Бейли опускает голову на руки, ее спина дрожит. Я инстинктивно касаюсь ее руки, пытаясь утешить.

– Наркотики – защитный механизм. Больше всего на меня давила необходимость быть идеальной. Отличницей. Одаренной балериной. Любимой дочерью. Я чувствовала, словно не имею права на ошибку. Ни в чем. Никогда. Думала, что справлюсь… но в итоге последней каплей для меня стала сущая мелочь.

Тишина встает между нами десятитонной стеной, и мне хочется пробивать ее кулаком, пока не истеку кровью.

– Я хотела забыть кое о чем, что со мной случилось. А еще о том, что не случилось, но, возможно, должно было. Просто все достигло точки кипения. Я всю жизнь была безупречной и усердно ради этого трудилась, но в Джульярде мой лучший результат оказался недостаточно хорош. Поэтому я постоянно оттачивала мастерство, работала еще усерднее, «заводилась». Мне пришлось начать прием антидепрессантов, чтобы сохранять бодрость, энергию и мотивацию. А потом начались травмы, и их стало уже недостаточно. Я стала принимать мощные обезболивающие.

– Безупречности придают излишнее значение, – хриплю я. – Она относительна, недолговечна и скучна.

Меня сейчас мучает один вопрос: что она хотела забыть?

ЧТО ОНА ХОТЕЛА ЗАБЫТЬ?

ЧТО ОНА ХОТЕЛА ЗАБЫТЬ?

Я останавливаю машину возле леса и выключаю двигатель.

– Ты сказала, что хотела о чем-то забыть? – Мой голос превратился в хрип. – О чем?

Бейли открывает рот, и слова льются рекой.

– Я уже не девственница. – Она опускает взгляд на бедра, впиваясь в них бледно-розовыми ногтями. – И лишилась невинности… не в лучших обстоятельствах. Думаю, отчасти я всегда верила, что мы лишимся девственности друг с другом, как бы жалко это ни звучало.

– Вовсе это не жалко. – Я убираю ее руки, пока не поранила себя до крови. – Я тоже в это верил. Порой только эта мысль меня и поддерживала.

– Помнишь тот вечер, когда ты спросил, хожу ли я на вечеринки? Сплю ли с другими? – Она всхлипывает.

– Да, – отвечаю я. – В тот вечер я поставил на нас крест. Вроде того. Временно.

И совершил величайшую ошибку в своей клятой жизни.

– Значит, я добилась цели. – Бейли облизывает губы. – В тот вечер я правда училась. Но днем кое-что произошло. – Надеюсь, речь не о том, что кто-то взял ее силой, ведь никакая сумма залога не убедит судью выпустить меня на свободу после того, что я сделаю с этим человеком. Бейли все понимает по моему лицу, потому что рьяно качает головой. – Нет, ничего такого. Все случилось с моего согласия.

– Ладно. – Дыши. Дыши. Дыши.

– Он был танцором балета. Талантливым. Забавным. Ужасно обаятельным. И все его одобряли, Лев. Он всем нравился. Ты знаешь, как я жажду одобрения. И я злилась на тебя.

– Злилась на меня? – Я вскидываю брови. – За что?

Мы отдалились друг от друга, когда она уехала в Нью-Йорк, но я так и не понял почему. Не из-за того же, что я чуть не отлизал ей в тот день, когда мы выиграли чемпионат штата. Потому что мы еще задолго до этого уже доводили друг друга до полуоргазма.

– Потому что казалось, что ты не поддерживал мое желание поступить в Джульярд. А потом, когда признался мне в любви… Я подумала, что это очередная уловка, чтобы заставить меня остаться. Лишить меня мечты. Я на тебя за это обиделась.

Я со стоном тру лицо ладонями. Она имела все основания на меня злиться. В каком-то смысле я лишил Бейли детства. Она полностью вложилась в меня эмоционально, чтобы я не вырос неудачником после случившегося с мамой. А когда пришло время отплатить ей, порадоваться за Бейли и ее достижения, я не смог. Но сейчас я ее не подведу. Я рядом и переживу сегодняшнее унижение, потому что она наконец-то мне открылась.

– В общем, этот парень. Пэйден…

– Проклятье. – Я скрежещу зубами. – У него даже имя выдуманное. Кто называет своего ребенка Пэйденом, а потом думает, что тот не вырастет настоящим придурком?

На ее губах мелькает едва заметная улыбка.

– Мы несколько раз сходили на свидания. Я хотела забыть о тебе. А он к тому же был всем известным наркодилером кампуса. Но я никогда ничего не принимала. Ну, может, только антидепрессанты время от времени. Я твердила себе, что все так делают. Что мне пора расслабиться. В тот вечер мы немного выпили в моей комнате. Он говорил правильные слова. Что я красивая. Невероятная балерина, рожденная для славы. Что он хочет настоящих чувств. Лесть и антидепрессанты – смертельное сочетание. И… я поверила.

– Он подарил тебе удовольствие, – констатирую я, чувствуя, как сжимаются челюсти. – Подсадил тебя.

Бейли поджимает губы.

– Я знала, что делаю. Потом пошло-поехало и… – Она шумно выдыхает, глядя на полукруглые следы от ногтей, оставшиеся на бедрах. – А в следующий миг он вдруг оказывается на мне. Во мне. И издает не такие звуки, как ты, пахнет, не как ты, и вес его тела кажется слишком легким, непримечательным, совсем не как у Льва. А потом он входит глубже, и становится больно. Казалось,