– Это значит… в тот момент ко мне пришло вдохновение, озарение… я поняла, что надо позволить событиям развиваться.

Ана вздернула подбородок.

– Позволить событиям развиваться?

– Ради высшей цели.

– Высшей цели…

– Это трудно объяснить.

Уши Аны покраснели, и она потерла лоб. Ей захотелось испортить мед. Даже мысль о том, чтобы ударить женщину, показалась разумной. Но все же… она понимала, что грядут серьезные испытания, и она нуждалась в помощи этой женщины. Ради себя и своих друзей она заговорила спокойным голосом:

– Гвен говорит, что Совет изучает нашу ситуацию и ищет способ отправить нас домой.

Госпожа Холлинсен кивнула, с явным облегчением и радостью приняв предложение сменить тему.

– Да, было много разговоров и молитв об этом.

Ана сжала губы в тонкую линию.

– И?

– И… еще многое предстоит обдумать. Ваше лето и наше зимнее солнцестояние. Появление огненной кометы. Расположение священных пещер.

– И кровь, – добавила Ана, уставившись в пустоту с мучительным осознанием. – Оба раза я порезала руку, затем земля начинала трястись, и когда я добиралась до входа в пещеру, то появлялось ощущение сжатия… – Она надавила на свои виски.

– Оба раза? Вы были… на границе… снова?

Ана содрогнулась и обняла себя за плечи.

– Я видела свое время, всего лишь на мгновение. Солнечный свет, лето… Но Кьялка удержала меня здесь.

Губы госпожи Холлинсен приоткрылись, и она пристально посмотрела на Ану. Но то, что Ана увидела в глазах женщины, придало ей смелости. Она рассказала ей об Олеге и человеке с черными зубами, о ветре и Кьялке.

– Я снова видела те события в пещере.

– Пророчество тоже?

– Были части, которые я не запомнила в первый раз или намеренно вытеснила из памяти… Там были мертвые младенцы.

Женщина печально кивнула.

– На этот раз я поняла, что она сказала, – к груди, к тому месту, где в ее груди зажглась искра святой. – Олег пытается снять проклятие.

– Мор на их чрево, мор в их колыбели, мор на их посевы и мор в сражениях.

Ана медленно кивнула, странно воодушевленная и одновременно напуганная их общим пониманием.

– Было что-то еще про Одина. Я не совсем поняла эту часть.

Госпожа Холлинсен, пряча руки в фартук, начала свой рассказ:

– Народ Олега поклонялся Одину задолго до того, как появилась Кьялка. Северяне чтут множество богов, но Кьялка потребовала исключительной преданности в обмен на победы, процветание и величие. Насколько я понимаю, она сдержала свое обещание. Слава Олега вознеслась до небес, его народ процветал, а враги были повержены. Но… недавно все изменилось.

– Она сказала, что они были ей неверны.

Госпожа Холлинсен покачала головой:

– Некоторые убеждения глубоко укоренились в сознании его народа. Искоренить их нелегко.

Некоторое время они молчали, пока Ана с трудом не сформулировала свой вопрос:

– Почему… мы?

Женщина удивленно вскинула брови и пожала плечами.

– Я не знаю.

Ана часто заморгала.

– Она хочет, чтобы семеро из нас стали жертвами, верно? Чтобы снять проклятие, которое Олег навлек на себя? Семерых, потому что это то же число, что и количество мертвых младенцев?

– Хотела бы я знать ответы. Семь – могущественное число. В библейском смысле оно означает завершенность. Совершенство.

– Совершенство? То есть мы – идеальная жертва? Почему он не может принести в жертву своих собственных людей?

Женщина развела ладонями, снова показывая, что не знает.

Раздражение заставило Ану говорить резко.

– А если бы мы не пошли в пещеры? Если бы кто-то другой обнаружил их? А если…

– Ана, – госпожа Холлинсен коснулась ее запястья. – Простите меня. У меня нет ответов на эти вопросы.

Она открыла рот, чтобы возразить, что этого недостаточно, но женщина перебила ее:

– Пожалуйста, расскажите мне, как вам удалось сбежать.

Она стиснула зубы, сделала глубокий вдох через нос и, разведя пальцы, коснулась своей груди.

– Ваша… искра.

Медленно, запинаясь, она начала описывать то, что пережила: жар, поднимающийся изнутри, инстинктивное сопротивление Кьялке, благословенное серебро, ожоги и голубую искру света.

Когда она закончила свой рассказ, то почувствовала облегчение, которое сняло напряжение с ее мышц – исповедальное очищение. Она поняла, что может продолжать и рассказала о том, как едва не утонула Модвин, о юродивом и о ветре.

Ана не стала углубляться в подробности, связанные с оживлением Модвин и исцелением Леона. Хотя она и была готова признать существование сверхъестественных сил, ей было очень неловко ставить себя в центр повествования. Разве не она проклинала северян? Она не считала себя ни святой, ни ведьмой и не хотела, чтобы люди думали о ней так.

Глаза женщины засияли.

– Этот ветер имеет особое значение для моей гильдии.

– Он как-то связан с голубой искрой? – спросила Ана, снова прижимая руку к груди, почти ожидая, что ощутит жар внутри. – С благодатью Святой Ансель.

Госпожа Холлинсен поджала губы.

– Вы можете называть меня Ансель. Или госпожа Холлинсен, если вам так больше нравится. Но я не претендую на какой-либо титул и не стремлюсь к нему.

У Аны по телу побежали мурашки.

– Я думаю, что уже слишком поздно для этого.

Женщина с пренебрежением фыркнула и склонила голову набок.

– Хотите посетить Священную Рощу?

У Аны внезапно перехватило дыхание, и в душе зашевелилась знакомая тоска. Не в силах говорить, она с трудом сглотнула и кивнула.

Госпожа Холлинсен с пониманием улыбнулась и жестом пригласила Ану следовать за ней. Солнце уже скрылось за холмом, сумерки плавно опускались на дворец, отбрасывая тени на грядки кухонного сада. Кометы Эльди нигде не было видно, и Ана, почувствовав дрожь, последовала за госпожой Холлинсен, когда они возвращались во дворец через широкий коридор и вышли во внутренний двор, где деревья Священной Рощи тихо шумели на ветру.

Женщина провела ее через каменную ограду на тропинку, поросшую травой. Легкое покалывание пробежало по коже Аны, и она затаила дыхание, когда они вступили под сень деревьев. Окружающие звуки изменились, шумная жизнь дворца осталась позади. Глаза Аны привыкли к тени, и она почувствовала себя маленькой под высокими стволами и раскидистыми ветвями. Среди лиственных деревьев росли вечнозеленые растения, и их зелень была густой и красивой.

Она удивилась тому, как быстро исчезла окружающая архитектура, а вместо нее перед ней раскинулся прохладный лес, который простирался так далеко, насколько хватало глаз. Ком в горле стал больше, и она не могла сдержать слезы, которые наворачивались на глаза. Это чувство было трудно описать. Снова то ощущение, что она вернулась домой. Сильнее, чем то, что она испытывала в Брайтуотере, или в светлой квартире своей матери в Гамбурге, или в любой из квартир, где она жила до этого, – в Ирландии,