ему годами, и, судя по всему, он знал об этом с самого начала, просто ждал подходящего момента. Похоже, того, что она вывела меня из себя, оказалось достаточно.

Она захлопывает ноутбук с такой силой, что я удивлюсь, если он не треснул.

— Ты следил за мной? — шипит она.

— Нет, Эвелин. Ты просто не так умна, как тебе хочется думать, и стала неосторожной, — голос отца настолько спокоен, что это почти пугает. Я знаю, он не любит мать уже много лет, но сейчас он звучит почти облегченно.

Мама издает горький смех.

— У тебя хватает наглости. Правда, хватает. Не тебе меня судить. Не тебе задирать свой чертов нос и осуждать меня. Не после всего. Я делала то, что должна была, чтобы однажды утром не проснуться с желанием пустить себе пулю в голову. Ты хоть представляешь, каково это — знать, что муж тебя никогда не любил? Ты ненавидел меня. Ненавидел за то, что я разрушила твои драгоценные планы, разве нет? — ее голос срывается на крик, резкий и надрывный. — А потом у тебя и твоей матери хватило наглости нанять ее в мой дом. Ты дал ей власть надо мной, над всем! Я сидела и смотрела, как мои дети обожают ее, а муж… любит. Двадцать три года, Аттикус. Мы женаты двадцать три года, и ты ни разу не смотрел на меня так, как смотришь на нее.

Мои глаза расширяются. Я бросаю взгляд на отца, но он по-прежнему смотрит на мать — спокойно, почти бесстрастно.

— Я был верен тебе и этой семье, — говорит отец тихо, но твердо. — Да, я много работал и упускал то, чего не должен был упускать. Но я был предан. Я не идеален, но я люблю свою семью. Я люблю наших детей, даже если не всегда был рядом так, как должен был.

Мама фыркает, качая головой.

— Я тоже люблю наших детей. Я всегда была занята, как и ты.

— Чем? Ты домохозяйка, но тебя никогда не было дома. Ты не давала им ни ласки, ни тепла, ни любви, — отец чуть повышает голос, и в нем впервые слышится боль.

— Я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как мужчина читает мне лекции о том, какая я мать. Полагаю, документы на развод где-то здесь? Давай просто покончим с этим. — ее равнодушие ранит сильнее, чем гнев. Я думал, она будет бороться за семью, но она слишком эгоистична для этого.

Отец открывает ящик стола и протягивает ей бумаги. Они подписывают их в молчании — будто последние двадцать три года ничего не значили.

— Готовься к суду, — говорит мать, и ее голос сочится ядом. — Я обдеру тебя до нитки. Думаешь, можешь вот так просто выкинуть меня? Я заберу все, что у тебя есть. Может, даже половину компании. Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Она улыбается торжествующе, словно только что не пригрозила отобрать компанию, в которой я работал с пятнадцати лет — компанию, которая однажды должна стать моей.

Отец медленно встает, и на его лице расцветает усмешка.

— Ты забыла кое-что, Эвелин. Это не Америка, и ты подписала брачный контракт. Максимум, что ты получишь от меня, — алименты. И поверь, дорогая, это даже не отразится на банковском счете Пейсли, не говоря уже о моем. И пусть это будет последний раз, когда ты мне угрожаешь. Ты знаешь, я не люблю угроз, — его голос настолько ледяной и спокойный, что у меня по коже бегут мурашки. И, судя по лицу матери, она напугана сильнее, чем я ожидал.

— Знаешь что? Оставь свои чертовы деньги себе, — огрызается она и резко встает. Затем переводит взгляд на меня. — Не верится, что я вырастила сына, который предпочтет шлюху собственной матери.

Кровь закипает, я делаю шаг к ней, почти вплотную.

— Ты меня не растила. Жозефина это сделала. И если ты еще хоть раз скажешь что-то подобное об Инес, я уничтожу тебя и все, что осталось от твоей репутации.

Она фыркает от возмущения и разворачивается, чтобы уйти.

— И еще кое-что, — говорит отец, нажимая кнопку на селекторе. — Впустите их. — Двери открываются, входит наша служба безопасности. Интересно, зачем, ведь она уже уходила.

— Что это?

— Помнишь деньги, которые ты прятала на зарубежных счетах? Деньги, которые ты брала у меня? Я их вернул. Удачи, Эвелин. — Это наконец выводит ее из себя. Реакция, которую я ожидал увидеть при виде бумаг на развод, проявляется сейчас — как следствие потери денег.

— Ты не можешь так поступить! Это мои чертовы деньги, придурок! — кричит она, бросаясь вперед, но охранник перехватывает ее.

— Уберите ее с глаз моих, — приказывает отец, снова садясь в кресло.

— Я убью тебя! — кричит она, пока они утаскивают ее. Господи, это было жестко.

— Ты в порядке? — спрашиваю я отца, занимая место, которое только что освободила мать.

— Я в порядке, сын. Просто много работы, вот и все. Планируешь навестить бабушку перед отъездом сегодня вечером? — Он легко переводит тему, будто ничего не произошло, мастерски сглаживая напряжение.

— Да, собираюсь. И буду возвращаться как минимум раз в месяц, чтобы ее навещать.

Мы сидим в тишине мгновение, воздух густой от невысказанных мыслей. Я наконец нарушаю ее, хотя уже знаю ответ.

— Женщина, о которой говорила мама, этоDaronne, да?

После того случая в моем кабинете я начал подозревать, что отношения между папой и Джози гораздо глубже.

Отец вздыхает, проводя рукой по волосам — редкий жест уязвимости.

— Джози и я выросли вместе. Ее мать работала у твоих бабушки и дедушки, и… я любил ее с четырнадцати лет.

Это неожиданно. Я знаю, что она работает на мою семью уже давно, но услышать, что она не только выросла с отцом, но он, по-видимому, любил ее с четырнадцати лет — это безумие.

— Что случилось? — спрашиваю я, уже готовясь к ответу.

Он колеблется, затем тихо говорит:

— Я разбил ей сердце самым ужасным способом. Я сделал твою маму беременной.

— Мной. Черт.

— Да. После этого она ушла. Но вернулась, когда тебе было четыре. Твоя бабушка предложила ей работу, от которой она не смогла отказаться. Но нам всем было нелегко. Я все еще любил ее, и она любила меня, но к тому времени я был женат, а она все еще ненавидела меня за ту боль, которую я ей причинил. Мы пытались делать вид, что ничего не чувствуют, но это было невозможно. Обиды, невысказанные слова — это висело между нами, как тень, от которой нельзя было уйти.

— В какой-то момент она