очень скучаю. И да, я его простила, — признаюсь я с тяжелым вздохом. — Но я больше не хочу, чтобы мне врали.

— Подожди, а разве ты сама не соврала ему про свидание с твоим профессором? — парирует Камилла, приподнимая бровь.

— Да, и за это он «наказал» меня десятью ударами ремнем, — говорю я, скрещивая руки в притворном возмущении.

Мой тон звучит наполовину оборонительно, наполовину игриво, и Меган с Камиллой взрываются смехом.

— Рада, что мои страдания доставляют вам столько удовольствия, — добавляю я, надув губы, хотя уголки рта предательски выдают улыбку.

— Я бы все отдала, чтобы быть мухой на стене в тот момент, — сквозь смех выдавливает Камилла, вытирая слезы.

— Может, побудем серьезными хоть минуту? — пытаюсь я звучать строго, но безнадежно проваливаюсь, и мы снова смеемся втроем.

— Ладно, ладно, — соглашается Камилла, все еще посмеиваясь. — Если по сути: ты солгала, он «наказал» тебя и вы оба пошли дальше, так?

— Да, — говорю я.

— Тогда разве ты только что не «наказала» его, потратив два миллиона его долларов? Вы квиты, — язвит она.

— Наверное, можно и так на это посмотреть, — пожимаю плечами и тихо вздыхаю. — Но, честно, я не хотела, чтобы это выглядело именно так. Он знает, насколько для меня важна борьба с болезнью Альцгеймера, это моя настоящая страсть. Я просто хотела… — я запинаюсь, не уверенная, стоит ли говорить дальше.

Наконец, я качаю головой и признаюсь:

— Ладно. Я хотела его наказать. Но я хотя бы выбрала достойную цель, правда? — на губах появляется слабая самоироничная улыбка. — Я просто боюсь, что он подумает, будто я манипулирую им. А этого мне хотелось бы меньше всего.

— Тогда объясни ему, — предлагает Меган. — Скажи правду. Ты не отвечаешь за то, как он интерпретирует твои поступки.

Я делаю глубокий вдох и киваю, благодарная за их поддержку.

— Спасибо, девочки.

Мне это было очень нужно.

— Мы всегда рядом, — говорит Меган мягко. — А теперь сделай что-нибудь приятное для себя и Бо. Ты этого заслуживаешь.

С вновь обретенной решимостью я заканчиваю звонок и смотрю на Бо, который уже широко раскрыл глаза и виляет хвостом, явно ожидая прогулки.

— Хорошо, mon amour. Пойдем на прогулку. Нам нужно немного свежего воздуха.

Вернувшись в номер, я замечаю, что телефон вибрирует. Сообщение от Кингсли. Сердце тут же ускоряет ритм, когда я открываю его:

КИНГ:

Знаю, сейчас все сложно, но хочу, чтобы ты знала: я думаю о тебе. Скучаю больше, чем можно выразить словами. Дай знать, когда будешь готова поговорить. Не торопись, бери столько времени, сколько нужно. Я буду ждать.

Читая эти слова, я чувствую, как сердце одновременно сжимается и теплеет. Связь между нами пульсирует сильнее — напоминание о том, что мы все еще держимся друг за друга, несмотря на расстояние и недосказанность.

На следующее утро я отвожу Бо в детский сад для собак. В животе скручивается тугой узел из тревожного ожидания и решимости. Оставив щенка, я возвращаюсь в отель и встаю под душ, твердо решив смыть остатки вчерашнего напряжения. Теплая вода каскадом льется на меня, я не спеша, методично смываю напряжение. Я провожу бритвой по коже, каждое движение ощущается так, будто я возвращаю себе немного контроля, подготавливая себя к тому, что должно произойти.

Затем, обернувшись полотенцем, я бросаю взгляд на прикроватный столик, где лежит купленная вчера смазка. Щеки вспыхивают, когда я беру тюбик в руки. Сделав глубокий вдох, решаю попробовать. Анальная пробка, которую он купил, кажется чем-то новым, но не неприятным. По мере того, как я привыкаю к ощущению, во мне прорастает странная уверенность. Это чувство удивительно окрыляет.

Одевшись, я расхаживаю по комнате около тридцати минут, репетируя все, что нужно сказать Кингсли. Я прокручиваю разговор дюжиной разных способов, мое сердце колотится в груди. Наконец, я беру телефон, пальцы дрожат, когда я набираю его номер. Пути назад нет.

На первом гудке он поднимает трубку.

— Бабочка? — он звучит тяжело дыша, и кажется, что он ждал этого момента так же сильно, как и я.

— Я забронировала самый дорогой номер в «Blackwood» на твою карту, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У тебя есть три часа, чтобы приехать ко мне, если хочешь, чтобы тебя простили.

Он издает смешок, от которого внутри все теплеет.

— Я сделаю лучше. Буду через тридцать минут.

Меня охватывает замешательство, я хмурюсь:

— Что?

— Я в Миннесоте со вчерашнего дня, — говорит он тихо, почти застенчиво. — Ждал, когда ты позвонишь.

Мое сердце пропускает удар, и я сажусь на кровати, мой разум лихорадочно работает.

— Ты… что?

— Я не хотел быть далеко от тебя, — признается он, и в его голосе столько искренности. — Знал, что тебе нужно пространство, но не смог уехать. Не по-настоящему.

К глазам подступают слезы, я закусываю губу, пытаясь сдержаться.

— Ты идиот, — шепчу я, хотя в моих словах нет яда, только боль облегчения и нежности.

— Знаю, — бормочет он, в его голосе слышится намек на улыбку. — Но я твой идиот. И скоро увижу тебя.

Когда я кладу трубку, впервые за эти дни на душе становится легко. Тревога, скручивавшая желудок, отступает, сменяясь надеждой и возбуждением. Мне едва верится, что он так близко, что готов приехать ко мне.

Через полчаса все может измениться. Я спешу одеться, выбирая то, в чем чувствую себя уверенной и красивой: облегающее платье, идеально подчеркивающее изгибы.

Меньше, чем через полчаса раздается стук в дверь. Я беру себя в руки, делая глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Иду к двери, и, когда открываю ее, не задерживаюсь ни на секунду. Разворачиваюсь и иду прочь, позволяя бедрам соблазнительно покачиваться, наслаждаясь тихим, низким рычанием Кингсли у меня за спиной.

Я вхожу в спальню и останавливаюсь, поворачиваясь к нему лицом. Скрещиваю руки на груди, пытаясь излучать уверенность.

— Мы все еще помолвлены? — спрашиваю я, желая прояснить ситуацию сразу.

— Нет, не помолвлен, — отвечает он, делая шаг ближе, его взгляд непоколебим.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, мой голос дрожит, я протягиваю руку, словно этот маленький жест мог как-то остановить его.

Я должна контролировать ситуацию здесь, по крайней мере, я постоянно твержу себе это. Но каждый раз, когда он рядом, он без усилий разрушает эту иллюзию, лишая меня защитных механизмов, за которые я цепляюсь.

— Я скучал по тебе, — говорит он мягко, голос тяжел от эмоций.

Не дожидаясь моего ответа, он берет меня за руку — прикосновение нежное, но решительное — и прижимает мою ладонь к своей груди. Моя рука ложится на сердце, где вытатуировано мое имя —