родителей, сердце колотится, когда я нажимаю на звонок. Дверь открывается, и мама первой видит меня. Ее глаза расширяются от удивления, рот слегка приоткрывается.

— Salut, Maman, — мягко приветствую я, заставляя себя улыбнуться.

— Mon ange? — ахает она. — Что случилось? Заходи, заходи, на улице же мороз!

Она поспешно затягивает меня внутрь, заключая в крепкие, теплые объятия.

Запах ее духов, уют ее рук — этого почти достаточно, чтобы я окончательно расклеилась.

— Кто там? — голос отца доносится из гостиной, но он замирает, увидев меня. Взгляд темнеет, он мгновенно понимает, зачем я пришла. — Где он? Я убью его! — голос звучит жестко, гнев волнами исходит от него.

— Papa! — ахаю я, когда он шагает ко мне, притягивает в объятия и целует в щеки.

Его защитный порыв в другой ситуации заставил бы меня улыбнуться, но сегодня он лишь усиливает тяжесть в груди.

— Откуда ты вообще узнал, что речь о нем? — спрашиваю я, голос слегка дрожит.

Он смотрит на меня с печалью, качая головой.

— Это у тебя на лице написано, moncœur. А теперь говори, где он?

— Джонатан… — мягко предупреждает мама, кладя руку ему на плечо.

— Что? Он дал мне слово! — раздражение отца осязаемо.

— Как насчет того, чтобы мы все присели? — вмешивается мама, голос спокойный и уверенный. — Хочешь чаю, monange?

Я киваю, мое горло слишком сжато, чтобы говорить. Мы садимся в гостиной, тепло их дома окутывает меня, хотя внутри я чувствую все, кроме тепла. Наблюдаю, как мама хлопочет на кухне, пока папа сидит рядом, положив руку мне на плечо. Рассказываю все, что случилось с Кингсли.

— О, милая. Мне так жаль, — мягко говорит мама, ее рука тянется, чтобы погладить меня по плечу.

— Пусть только попробует появиться здесь, или я… — начинает папа, и его голос снова переходит на тот самый знакомый защитный рык.

— Джонатан, — предупреждает мама мягким упреком, останавливая его, прежде чем он выходит из себя. Затем она переводит все свое внимание на меня, ее взгляд нежный. — Послушай, mon ange, я горжусь тобой. Тем, что ты ушла, что нашла время для себя. Но, милая, я понимаю, что ты расстроена. Просто не забывай: он любит тебя, а все мы люди. Мы совершаем ошибки. Правда, папа? — она переводит взгляд на отца.

И тогда они делают то, что могут только родители — ведут целый диалог одними лишь глазами. Обмен длится меньше тридцати секунд, но ощущается как целая вечность. Плечи отца поникают в вынужденном согласии.

Он драматично вздыхает, прежде чем обхватить мое лицо ладонями.

— Мама права, ma fille.36 Все мы ошибаемся. Но мы гордимся тем, что ты можешь постоять за себя.

— Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мне просто нужно было время подумать. Все это… слишком тяжело.

— Ты пришла по адресу. — Голос мамы успокаивает, словно она укутывает меня в теплое одеяло. — Где твоя сумка, милая?

— В отеле, — отвечаю я, делая глубокий вдох. — Я приехала с Бо.

— О, хорошо. Но где он сейчас?

— Я оставила его в дневном центре при отеле. О нем заботятся.

— Хорошо. Ну, — говорит она, и ее тон становится немного светлее, — у твоего папы и меня сегодня вечером благотворительный вечер в Миннеаполисе для исследования болезни Альцгеймера. Ты можешь пойти с нами, если хочешь.

Я на мгновение замираю. Может быть, выход в свет пойдет мне на пользу, отвлечет от всего, что крутится в голове.

— Конечно, — тихо говорю я, чувствуя крошечный проблеск надежды.

Возможно, если я на время отвлекусь от собственных мыслей, это поможет мне увидеть все более ясно.

33. Кингсли

Это не Америка

— Что это значит? — требует ответа моя мать, врываясь в кабинет отца, куда ее вызвали. Отец сидит за столом, я — рядом с ним.

Вчерашняя ночь была самой длинной в моей жизни. Ни минуты сна. Все, о чем я мог думать, — Инес: в порядке ли она, ела ли что-нибудь. Я до сих пор вижу на телефоне показатели уровня глюкозы в ее крови — слабое утешение, которое говорит мне, что физически с ней все в норме. Но этого недостаточно. Я хочу большего. Я хочу слышать ее голос, знать, о чем она думает. И, самое главное, мне нужно знать, сколько времени ей нужно, чтобы принять решение, потому что каждая секунда без нее ощущается как медленная смерть.

Неизвестность давит на меня, ее молчание оглушает. Я остаюсь один на один с этой грызущей пустотой, снова и снова прокручивая мысли по кругу. Скучает ли она по мне? Или убеждает себя, что без меня ей лучше?

Каждая секунда вдали от нее — агония, будто сердце разрывается на части. Я снова и снова вспоминаю каждое слово, каждый взгляд прошлой ночи, ищу знак, зацепку — что я мог бы сделать иначе, чтобы все исправить. Но правда в том, что я не знаю, о чем она думает. И именно это убивает сильнее всего — чувство беспомощности, когда единственный человек, которого я люблю больше жизни, ускользает от меня.

— Присядь, Эвелин, — говорит отец, возвращая меня в реальность. Он спокоен, хотя то, что он собирается сделать, вряд ли можно назвать спокойным.

— Слушай, у меня нет на это времени. Скоро встреча, и если это по поводу той девчонки… — ее глаза сужаются, презрительно скользя по мне.

Я сжимаю зубы, но молчу. Я не так много знаю об отношениях моих родителей: как они встретились, почему остались вместе. Но одно всегда было болезненно ясно — они не любят друг друга и никогда не любили. Долгое время я убеждал себя, что мать хотя бы любит меня и мою сестру, даже если не умеет этого показывать. Но теперь я уже не уверен. Дело не в том, что она нас ненавидит, — скорее, я вижу в ее взгляде, что она винит меня в том, что я разрушил ее жизнь, заставив отказаться от мечты стать международной моделью, о которой она всегда грезила. И чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю: в ней почти нет материнского.

Единственное, что я знаю наверняка — она любит деньги больше, чем нас. Эта мысль ранит глубоко, особенно из-за Пей, которая еще так молода и наивна.

— Мы прекрасно осведомлены о твоих «встречах» с Андре Мореном, твоим любовником, — спокойно произносит отец, разворачивая ноутбук и показывая запись, где она с ним в постели.

Я не хотел на это смотреть, но отец уже ввел меня в курс дела, а я не идиот. Она изменяла