От мужа пахло чем-то незнакомым – каким-то мылом с легкой примесью древесного или бамбукового запаха. Откуда на нем этот запах? Может, он пах так всегда, просто мне до этого не было дела?

От парикмахера пахло не так, как от мужа. Я не понимала, чем именно, но даже с закрытыми глазами я бы определила, кто меня обнимает. Наверное, разные мужчины пахнут по-разному.

Я подумала, не купить ли себе духи с цветочным ароматом, – мне начало казаться, что мой нос сделался более чувствительным. Я стала различать всевозможные запахи. Я часто видела освежители воздуха в городе, но никогда не понимала, зачем их покупать. Какой смысл распылять аромат в доме? Но теперь, когда мне захотелось приятно пахнуть самой, я была бы не прочь, чтобы и в моем доме пахло приятно. А если распылить освежитель воздуха по всей деревне, глядишь, и свиным навозом с куриным пометом будет вонять не так сильно.

Муж стянул с меня трусики сразу после того, как снял трусы с себя. Его руки были такими же неловкими, но в этот раз он хотя бы не вел себя слишком нетерпеливо. Я закрыла глаза, представляя, будто на мне лежит парикмахер. Интересно, продержался бы он дольше мужа?

И представлял ли мой муж под собой другую женщину?

Муж храпел, а я думала о парикмахере. Я скучала по его нежному шепоту и неутомимым пальцам. Ко мне никто и никогда не прикасался так, как он.

Мне захотелось вернуться в парикмахерскую, но не из-за прически. Я хотела подняться в его комнату наверху.

Я хотела услышать, как парикмахер снова скажет «Я люблю тебя». Произнесет ли он это без колебаний?

И захочет ли услышать то же самое от меня? Я никогда в жизни не произносила таких слов.

Глава тридцать восьмая

– А знаешь, последний костюм, который ты сшила для меня, получился неплохим, – сказал муж. – Я бы не отказался носить его как обычную одежду…

– Ты сошел с ума?

– Тогда тебе пришлось бы шить для меня новый.

– Для этого я должна быть как минимум живой.

– Я бы хотел умереть первым.

– Почему?

– Первым умереть лучше.

– Почему?

– Тогда бы ты плакала на моих похоронах.

– Я надеюсь, мы оба проживем еще долго, – сказала я.

– Ты же знаешь поговорку: «Хорошие люди умирают молодыми, плохие живут тысячу лет».

– Я бы не отказалась стать плохой, если бы это гарантировало мне хотя бы сто лет жизни.

Я разделила колбаски на пять кучек: десять штук для мамы и брата, восемь для дочери и три кучки по шесть штук – для Хого, парикмахера и для нас с мужем. После того, как я приготовила две колбаски на ужин, у нас с мужем осталось всего четыре штуки, но я не переживала – себе я могу сделать колбаски в любой момент, когда захочу. Еще я упаковала немного маринованной редьки. Мама, пока гостила у нас, замариновала большую банку. Редька получилась кисло-сладкой и острой – с рисовой кашей или лапшой будет очень вкусно. Неплохо идет маринованная редька и с омлетом – по меркам деревенских жителей это вполне сытная еда. Я вышла на задний двор и проверила, сколько осталось стручкового гороха. Не так уж и много. Приберегу его для мамы.

Направляясь к парикмахеру, я пыталась придумать, что скажу ему. Мы почти не разговаривали во время и после того, что случилось между нами, и я слишком смущалась, чтобы открыть ему свои чувства. Сочтет ли он меня плохой женщиной, если я признаюсь ему, что почувствовала себя с ним счастливой?

В какой-то момент мы едва не поцеловались. Но я не была готова к поцелуям. Моих губ уже много лет не касались чужие губы. Однако в следующий раз я дам ему себя поцеловать.

Судя по всему, парикмахер умел позаботиться о себе сам, но мне очень хотелось что-нибудь для него сделать. Например, я могла бы приготовить ему ужин. С того момента, как мы переспали, он стал не просто моим парикмахером, но и моим мужчиной. Однако я по-прежнему не знала, как его зовут, а он не интересовался моим именем. Не знали мы и возраста друг друга. Мы – всего лишь мужчина и женщина, пожелавшие быть друг с другом.

Но имею ли я право считать его своим мужчиной? Никто меня этому не учил, но я и так знала, что двух мужчин одновременно у меня быть не может, иначе я стану «испорченной туфелькой». Я замужем уже больше двадцати лет, следовательно, мой муж и есть мой мужчина. Как женщина в принципе может решить, кто ее мужчина? Тот, кто ей больше нравится? Или тот, с кем она дольше живет?

Дверь парикмахерской оказалась закрыта. Я несколько раз постучала, но ответа не последовало. Шторы были плотно задернуты.

Я испытала разочарование. Мне так хотелось увидеть счастливое лицо парикмахера! Я бы отдала ему колбаски и маринованную редьку. Я не знала, сможем ли мы продолжать встречаться. У него есть подруга, а у меня – муж, так что, если о нас узнают люди, неизвестно, чем все это закончится. Однако то, что парикмахер видел меня обнаженной, стало для меня чем-то вроде признания. Тем не менее, подумав об этом, я занервничала. Я не могла вспомнить, были в тот момент задернуты шторы или нет. А что, если нас кто-нибудь видел? Нет, шторы были задернуты. Я вспомнила, как он раздвигал шторы, чтобы помахать мне на прощание.

Между прочим, парикмахер, возможно, и не был так несчастлив со своей подругой, как мы с мужем. Никогда не поймешь, счастливы другие люди или нет. Да и о счастье в нашей деревне говорить было не принято. Жизнь здесь больше связана с тем, что происходит, а не с тем, о чем мы думаем. Пока не придет слишком большое несчастье, наша жизнь считается нормальной. Заработать кучу денег, построить дом попросторнее, родить детей и внуков – вот самое главное в жизни почти всех людей.

Я вспомнила легендарную прапрабабушку, которую вся деревня не забудет еще много лет, поскольку ее судьба стала идеальным воплощением успешной жизни. Но хоть кто-то спросил ее, счастлива ли она? Нет. Кого-нибудь это вообще волновало? Кто знает… Она прожила долгую жизнь – она вполне состоялась как женщина. По сравнению с ее достижениями во благо семьи ее личное счастье – это ничто.

Иногда мне казалось, что счастье – это что-то слишком глубокое, чтобы его можно было понять, но временами я видела