прилепившись друг к другу, создавали это теплое облако, это оно дымилось, когда они мочились. Прослойка теплого воздуха, прослойка галет в пустом животе, вонючие робы, прослойка кожи на ногах, которая, конечно же, усыхала, прослойка грязных кальсон с вшами в швах грязной рубахи. Вот бы выскочить нагишом на улицу и чтоб тебя всего вытравили, отскоблили до крови, а потом растянуться на траве, пропитанной росой, вода и воздух сделают свое дело.

Товарищи медленно просыпаются; они опять принялись за собачьи галеты. У меня остался кусок хлеба. Его надо бы поберечь, иначе ничего не останется на вечер. Тем не менее я ем свой хлеб, ем и галеты. Как тут избежать поноса.

– Antreten! – орет капо.

Я наконец закончил со своими бечевками. Мы медленно выходим. Собаки не лают. Нас пересчитывают. Потом мы переходим через ручей и вступаем на луг, поднимающийся к дороге, с которой мы сошли вчера вечером. Пушек так и не слышно. Похоже, что сегодня пройдем километров двадцать. Я справлюсь. Сели на лугу, поели галет, даже немного посмеялись. Все равно нас догонят; куда мы денемся. Попадем в окружение, до конечного пункта не добраться. Куда нас ведут: Бухенвальд, Дахау? Дахау? Ты шутишь… Дахау черт знает где, нас освободят по дороге. Догадки не убеждают или ничем не подкреплены. Ничего не известно. Охранники почти не разговаривают. Капо знать ничего не знают. «Освободят по дороге», – это говорили карты Франсиса. Кто-то ему напоминает. Франсис просто повторяет, что тогда выпало: «Переезд… нас освободят по дороге». Товарищ отмалчивается, он никогда не верил картам. Он никогда не верил и в то, что его могут сбить с ног ударом приклада или пустить в него очередь из автомата. Теперь он уже не знает, чему верит и чему не верит. Вполне возможно, что нас так и освободят по дороге; американцы могут быстро продвинуться. Но эсэсовцы перестреляют нас быстрее. И все же не могут они всех перестрелять. Но они перестреляли всех больных, и ничего. Карты говорят, что нас освободят по дороге после переезда, так выходило всякий раз, когда Франсис раскладывал свою колоду, но ведь эти карты полный бред. Но если это переезд, значит все может произойти и завтра, а завтра придет так быстро, что даже не заметишь. Но ничего такого сегодня не видно, такое просто так не происходит, сначала должны быть какие-нибудь знаки. Но разве это не знак, что мы идем по дороге, и никто, по всей видимости, не знает куда. Все, хватит, товарищ отказывается продолжать.

– Krieg ist fertig! Krieg ist fertig![59]

Это Алекс, капо, бравый и вечно пьяный Алекс, это он бормочет, проходя мимо нас. Мы и сами знаем, что война окончена, полмесяца все об этом только и говорят, но для нас она, эта война, совсем не окончена. Война не окончена, пока нас не освободят по дороге, пока нас не вырвут из лап эсэсовцев. Чем очевиднее становится победа, тем неотвратимее становится опасность. Очень может быть, что наступит такой момент, когда им с каждой минутой будет все невыносимее нас видеть. Тогда наша жизнь будет зависеть скорее не от хода вещей, а от настроения. Несколько месяцев мы были вне игры, как бы нейтрализованы, а теперь вот победа снова ставит под вопрос само наше существование. Мы снова предстаем в виде зверей со слишком толстой кожей, какими-то кошмарными бессмертными существами. Прежде эсэсовцы имели дело с некоей безликой массой, ликвидацию которой можно было ускорить или, наоборот, отложить в соответствии с полученными приказами. Теперь эти скелеты со сгорбленными спинами и пустыми животами не дают им покоя. Возможно, они даже являют собой образ грядущих победителей. Наступающая победа может, конечно, поколебать эсэсовца, но увидит он сначала не эту победу, а нас, то есть это мы заплатим за его колебания. Теперь ничто так наглядно не выражает природу наших отношений, как автомат или винтовка. Стрелять или не стрелять. Прежде они сделали все, чтобы держать нас в таких условиях, что смерть настигала нас, так сказать, сама собой. Теперь они дожидаются всякого удобного случая, чтобы покончить с нами как можно быстрее, а таких случаев по дороге будет предостаточно. Чем не случай уже то, что мы всё еще живы, и нельзя же все так оставить…

Мы выходим из долины, подъем крут. На дороге нас дожидаются русские и поляки, с которыми мы расстались вчера вечером, они провели ночь где-то в другом месте. Сверху нам хорошо виден наш большой деревянный дом с красной крышей. Коричневая колонна петляет по дороге, растягивается тонкой ниткой в траве. Солнце еще неяркое, туман стелется по лугам. Прекрасное утро. Прекрасное утро, но нас, наверное, скоро перестреляют. Прекрасное утро, но наверняка скоро захочется есть. Я увидел траву, туман, коричневые стволы елей; нам удалось это увидеть. Надо попытаться сохранить это впечатление. Сейчас я стараюсь смотреть только на деревья, улавливать их разнообразие, замечать, что из чащи мы переходим к редколесью, пытаюсь даже угадать, а что будет за следующим поворотом. Можно ли идти в этой колонне и видеть только цветы на склоне холма, ощущать только запах этих влажных листьев, что шуршат под ногами? Мне почудилось, что можно, но только на миг. Скоро перед глазами будет только дорога и только спины товарищей, а в ушах будут раздаваться крики капо: «Drücken, Drücken, Drücken!» (Не растягиваться!) А было бы неплохо, если бы на протяжении этих двадцати километров в голове было только это: я гуляю, гора прекрасна, да, я устал, но когда долго гуляешь на воздухе, это нормально. Лицо обдает свежестью. Может, через некоторое время я, выбившись из сил, свалюсь, ничего не буду слышать и не увижу, как подойдет капо; очередь: вот и всё; на склоне. Но мне даже не сказать: «Я гуляю». Идешь, согреваешься, просыпаются вши; не дает покоя голос капо, припекает солнце, староста польского блока так и идет с винтовкой. Куда она нас ведет, эта дорога?

Война заканчивается. Там, на воле, не знают, жив ли я. Но мне очень хотелось бы, чтобы они знали, что сегодня утром я здесь, что я об этом думаю, что мое присутствие оставляет внутри сегодняшнего утра неопровержимые и передаваемые следы.

Немец-евангелист остановился; на его щеках видны борозды двух глубоких морщин. Он кивает мне; встает немного в стороне, опустив руки. Стоит как вкопанный, оглядывает гору, долину. Это старик, у него какой-то отсутствующий и вместе с тем решительный вид; он встал и стоит. С ним никто не заговаривает. Стоит сказать