собачьем питомнике. Помочиться можно в специальную лохань, которую принесли в собор.

Уже совсем стемнело. Свет дает небольшая лампа на входе, под ней стоит часовой-эсэсовец. Сжевал собачью галету, потом завернулся в одеяло и прилег на скамье. Благочестивые сцены, которыми расписаны стены, почти не видны. Холодно, мерзнем.

От собачьих галет у многих понос. У входа очередь. Заключенные переминаются с ноги на ногу, терпеть не хватает сил. Кто-то тайком испражняется по темным углам, за исповедальнями, за алтарем. Самые стойкие стонут перед входом. Кто-то испражняется в лохань для мочи. Появляется фельдшер-испанец.

– Ты что, урод?! А ну, катись отсюда!

Товарищ сидит на бачке. Подходит часовой, толкает его, товарищ убирается, придерживая штаны. У входа изгибаются итальянцы, больше нет сил терпеть. Почти все справляют большую нужду в соборе. В темноте, за колоннами, то и дело мелькают черные тени. Одеяло еще не высохло, я не могу справиться с холодом. В животе тоже забурчало, терпеть нет никаких сил, очереди не дождаться: иду к лохани, сажусь, с другой стороны тоже кто-то пристраивается, чувствую холодную кожу чужого зада. Быстро делаем свое дело и уходим, никто ничего не заметил.

Кругом слышатся стоны и причитания; я попытался было заснуть, но не смог, слез со скамьи и стал ходить по церкви. Почти ничего не видно. Только лампа над входом освещает часового. Рядом с ним несколько извивающихся и переминающихся с ноги на ногу теней.

Коричневый свет падает с витражей. Товарищи, завернувшись в одеяла, пока спят – кто на плитах, кто на скамьях. Сумрак уходит, открываются исповедальни, распятия, кресты, мраморный алтарь, весь Дом.

Появляются капо. Уже знают, что мы испражнялись в соборе. Alle Scheisse! Они бесятся и радуются, что могут себе это позволить. Будут сводить счеты. Идут докладывать эсэсовцам.

Появляется испанец-фельдшер с дубинкой в руке.

– Всем встать!

– Сволочи! Надо же, насрали в храме!

Товарищи пробуждаются. При приближении дубинки поднимаются. Люсьен тоже тут как тут:

– Всем встать! Быстро убрать!

– Чем?

– Руками!

Испанец налетает на итальянцев:

– Убирайте! Убирайте!

И гонит их дубинкой. Алтарь, лампы, благочестивые образы, статуи, распятия – все хранит молчание.

– Убирайте! Убирайте!

Итальянцы раздобыли где-то бумагу и трут пол. Кто-то сходил за лопатами. Дерьмо повсюду – черные брызги и пятна в центре собора, по всем углам. Сначала счищаем его лопатами, потом протираем бумагой, но ноги все равно в дерьме, где протираем, там и пачкаем, очистить все невозможно.

– Все там будем.

Это сказал Чарли. Он подошел к небольшой группе заключенных, среди которых нахожусь и я. Глаза у него бегают.

– Кто тебе сказал?

– Говорю вам, все там будем. Мне сказал тот капо, что раньше работал на кухне.

– Посмотрим.

– Посмотрим, посмотрим! Чего ждать? Надо защищаться!

Вид у него испуганный. Он явно что-то слышал. Может, ему лично пригрозили.

– Так что, пусть что хотят, то и делают?

– Как ты будешь защищаться? Надо подождать.

Чарли идет к другой группе, прощупывает нас.

Я иду к своей скамье и встречаю товарища, который говорит мне тихо:

– Похоже, они будут расстреливать заложников.

– Потому что мы насрали в соборе?

– Это хороший повод.

Испанец все еще носится со своей дубинкой. Слышно, как по каменным плитам скребут лопаты. Пытаемся понять, что же такое они готовят. Проходя мимо одной группы, я слышу:

– Будут расстреливать небольшими группами.

Испанец заходится в крике. Наверное, он все знает.

Небольшими группами. Проще простого – на пустынной дороге. Если всех скопом – кто-нибудь да убежит, кого-нибудь да упустят. Небольшими группами. Бродим по собору, теперь в нем совсем светло. «Небольшими группами», – доносится со всех сторон.

Угроза нависает над итальянцами и в особенности над французами, мы все под угрозой. С кем ни столкнешься, сегодня мы все как один под угрозой – и тот, кто спокойно доедает собачьи галеты, и тот, кто скоблит плиты храма, и тот, кто угрюмо молчит, уставившись в пол. Появился эсэсовец, бродит по собору. Лицо ничего не выражает. Может, он уже знает, что скоро мы все будем валяться на земле; может, ничего такого и не знает. Он ходит и наблюдает за нами – как вчера, как позавчера, как полгода назад. В голове вспышкой мелькает, как я стою спиной ко рву, а передо мной Фриц с автоматом. Потом образ пропадает, потом снова является. Мы все там будем, да, больные товарищи уже там, и немец-евангелист, и Казенав. Поскорей бы убраться из этого собора, поскорей бы все кончилось.

Мы выходим; выстраиваемся в колонну по пять перед папертью. Нас пересчитывают, как всегда, потом поименно называют тех, кто будет везти тележку. Впервые называют поименно. Называют Чарли, дежурного, который спал со старостой лагеря; с ними будут сводить счеты, но называют также несколько политических, и среди них Жильбера.

Колонна трогается с места. Небо затянуто тучами. Сначала спускаемся по той улице, по которой поднимались вчера. Потом выходим по другой дороге, она тоже вся в грязи. Один с поносом бежит в голову колонны, чтобы не оказаться, когда справит нужду, в хвосте, перед тележкой.

Рядом с тележкой идет Фриц, следом еще один капо, эсэсовец и толстяк с кухни, который смотрит за всем скарбом.

Мы поворачиваем налево, то есть на юг: по обе стороны идут какие-то поля, над ними поднимается туман.

Эсэсовец свистит в свисток. Колонна останавливается. С правой стороны огромная широкая канава. Я спускаюсь туда, чтобы помочиться. Еще не закончив, чувствую, что-то не так, оборачиваюсь, ощущая, что за мной кто-то наблюдает. Но нет, ничего такого. Все нормально. Просто мне стало не по себе в канаве, поэтому сразу захотелось выбраться. Остановка была недолгой. Поменяли тех, кто везет повозку.

Дорога идет на подъем, через поля и негустые перелески. Начали взбираться на кряж Гарц. Повозка – как чирей на заднице. Никто не хочет к ней идти. С ней что-то не так, все время кто-то что-то выгадывает, отлынивает, сбегает. Мы тоже стараемся держаться подальше, пытаемся смешаться с поляками, которые идут в голове колонны.

– Zehn Rusky!

Это эсэсовец вызвал десять русских. Они медленно выходят. Те же самые, что позавчера утром выходили из леска в Гандерсхайме, закопав там расстрелянных товарищей.

Колонна снова идет. Не видно тех, кто был на повозке утром, когда мы уходили от собора. Идем не оборачиваясь. Почти бежим. Стараемся догнать голову колонны и оказаться как можно дальше от повозки. Все помалкивают. Кроме нас, на дороге ни души, по-прежнему не видно ни домов, ни ограждений. И по-прежнему по полю стелется туман. Идем уже довольно долго, испытывая тихую панику.

Очередь. Длинная. Сначала