Верзила-повар орет на него:

– Эй, ты там, дылда, толкать-то будешь?!

А. суетится, пытается пристроить свою руку к повозке. Мы чуть раздвигаемся, он совсем потерял голову от страха, хнычет:

– Видишь, они меня запомнили, сейчас застрелят. – Голос у него дрожит, он опять за свое: – Съездишь к моей матери, а? Расскажешь?

– Твою мать, перестань, чем мы лучше! – отвечает товарищ с другого края.

Говорят они тихо. А. замолчал, по щекам текут слезы. Тот, кто ответил ему, идет рядом со мной, с другого края, теперь он тоже молчит. Мы почти на вершине. Сил почти не осталось. Я не чувствую ничего, кроме своих рук и ног. Забыл про тех, что сзади; иду вперед, как осел, мотаю головой то вверх, то вниз. Мы на вершине. Стало полегче.

Свисток. Останавливаем повозку. Они сзади и подходят. Не оборачиваться. Я чувствую их своей спиной, чувствую Фрица.

Он не говорит Zurück. Медленно отходим от повозки и догоняем своих. Лицо А… просветлело, он улыбнулся.

Ближе к вечеру мы спускаемся по склонам Гарца. Вокруг сумрачный лес. Подходим к какому-то городку. Когда мы были на вершине, день переломился надвое. Больше не расстреливают. Можно расслабиться и поболтать. День выдался тяжелым, это было понятно в самом начале. Завтра будет, наверное, не лучше, но сначала хотя бы поспим. Почти привыкли, чего там. Мы прошли через город и остановились перед вокзалом, рядом лесопилка. Топчемся в грязи, кругом лужи. Почти стемнело. Нас повели на лесопилку. Света нет. Я взял две доски и уложил на пол, доски крепкие, свежераспиленные; укладываюсь на них.

Напился ледяной воды в Гарце, живот прихватило, надо подниматься. В темноте натыкаюсь на чьи-то ноги, руки. Рядом с дверью небольшое цинковое ведро, вокруг уже стоят несколько человек; один сидит на ведре, остальные ждут, перетаптываются.

– Давай побыстрее.

Тот смеется:

– Ну, посрать хотя бы дайте.

Кто-то спорит:

– Ладно, потом досрешь, я больше не могу.

Товарищ поднимается, другой сразу бросается к ведру. Тот, кто встал, поддерживает штаны, ему кажется, что товарищ сидит непозволительно долго.

– Я же тебя пропустил, потом закончишь.

Тот сидит, не двигается, постанывает. Первый дает ему подзатыльник:

– Ты же говорил, что я засиделся, а сам…?

Остальные начинают галдеть:

– Чего вы там, вашу мать, давайте уже!

Товарищ не двигается; другие обступают его, круг замыкается; они нависают над ним, он поднимается, но не уходит:

– Я перед тобой был.

Они еще толкаются, а третий уже на ведре. Молчим. Вокруг нас стоны и долготерпение. Больше ничего.

На заре выходим с лесопилки. Пошел четвертый день, как мы вышли из Гандерсхайма. Воздух холодный. Идем вдоль речки, окаймляющей равнину, потом переходим ее и оказываемся у подножия высокого холма. Кругом по склонам сплошь лес. Мы все запомним это небо Германии, по которому беспорядочно проносятся облака. Идем вверх по узкой тропе; колонна рассредоточилась, вытянулась цепочкой. Мы вышли на лесную дорогу. Вчерашняя успокоенность улетучилась. Страх наводит сам лес, туман. Сон вычерпал до дна эту умиротворенность, которой мы достигли, спускаясь по склонам Гарца. Мы вновь ощущаем себя немощными, тощими, блеклыми, на все готовыми. Если они снова начнут, мы опять будем прятаться друг за друга, уклоняться от повозки, гнуть спину, прибавлять шагу. Вчерашний день не притупил наши чувства, как можно было бы подумать вечером. Мы столь же невинны, наши страхи никуда не делись, отдых только подстегнул их. Возможно, для каждого это дело одного дня. Вчера мы торопились, боялись, может быть, попусту, но страх лопнул, как воздушный шар, пока мы спускались по Гарцу. А сегодня, открыв глаза, мы вновь увидели, что он навис над нами, над головой каждого из нас. Тут один произнес то, что вертелось в голове каждого:

– Дотянуть бы до сегодняшнего вечера.

Сегодня вечером мы будем километрах в двадцати отсюда, а может, и в двух-трех – останемся лежать под деревьями.

Передышка, потом еще одна. День будет поспокойнее. Солнце уже высоко. Мы проходим через деревушки. На дорогах встречаются укрытия, но пушек не слышно. Горы глушат канонаду. Вперед и вперед. Наверное, это конец этапа. Снова наваливаются усталость, голод, а вместе с ними и умиротворенность. Спокойствие. Подступает жажда. Кто-то выбегает из колонны и спускается в придорожную канаву. Встают на колени, пытаясь зачерпнуть воды ладонями. Их видит эсэсовец – выстрел, мимо. Сегодня не расстреливают, но оружие на взводе. Всегда есть очередь про запас.

Вдруг – раздвоенный хвост! Будто стрекоза взмывает в небо! Нам приказывают прятаться по канавам. Самолет пикирует, выискивает цель и сбрасывает бомбу. Еще самолеты; гул моторов греет нам сердце; эсэсовцы прячутся, мы же спокойно, уверенно смотрим в небо.

Налет завершен. Мы снова строимся в колонну. Подходим к Вернигероде. Часов шесть, может, чуть больше. Небо золотисто-желтого цвета. В город входим по аллее, усаженной деревьями. Маленький и тихий городок. Немцы идут по тротуарам, заходят в свои дома. Булочные. Бакалейные лавки. Магазины.

Вчера утром, когда расстреливали наших товарищей, эти немцы также спокойно ходили по своим тротуарам; мясник взвешивал пайку мяса. Чей-нибудь больной ребенок метался в кроватке, у него было порозовевшее лицо, мать обеспокоенно в него вглядывалась. А на обочине стоял итальянец, у него было розовое лицо, это смерть просочилась ему под кожу, он даже не знал, что ему делать, чтобы иметь естественный вид. Сейчас, вероятно, эта мать смотрит, как мы идем по городу: пленные. Еще пять минут назад они знать не знали о нас, вчера утром тоже, мы же были пропитаны страхом и видели своих матерей, а эта мать смотрит и ничего не видит. Одиночество этого маленького и тихого города, он будто застыл после бомбежки. Немцы проигрывают войну, гибнут их мужья, а жены молятся за них. Но кто видит, как рвет их в клочья осколками, и кто видел, как вчера в Гарце они были расстреляны под деревьями? Кто видит этого малыша с порозовевшим лицом, что мечется в своей кроватке, и кто видел, как вчера на дороге порозовело лицо итальянца? Кто видит этих двух матерей – мать малыша и мать итальянца из Болоньи? Кто воссоздаст единство всего этого? Кто разъяснит эти непомерные расхождения и непомерные сходства? Но видеть это может каждый.

Пока мы живы, мы на своем месте и играем свою роль в этом деле. Немцы здесь тоже играют свою роль – когда идут по тротуару, когда едут на велосипедах, когда смотрят или не смотрят на нас; они играют свою роль в этой истории. Все они что-то делают по отношению к