разглядывают нас и, похоже, ничего не могут понять. Наверное, им больше никогда не доведется столкнуться со столь абсолютной тайной. Этих крестьян вынудили переступить пределы человеческого; по их виду не скажешь, что они смогут вернуться. Ребятишки разглядывают чужаков, чье обличье куда диковиннее тех, что нарисованы в книжках с картинками; перед ними эти чужестранцы из дальних и опасных краев, злыдни, чего только ни повидавшие, ни испытавшие на своем пути; это ими пугали их по ночам, это про них они расспрашивали своих отцов и матерей. А сейчас они стоят здесь и пьют воду прямо из ведер. По глазам этих детей мы можем понять, во что превратились. Когда кто-то из нас подходит к ведру, женщины отступают. Одна из них хотела было переставить ведро, когда я нагнулся, чтобы напиться; я сказал: «Bitte» – она вздрогнула, отпрянула и оставила ведро на месте. Я посмотрел на нее, что нормально, как мне кажется, пригнулся и стал пить. Она не пошевелилась. Поднявшись, я слегка кивнул ей; она так и стояла не шелохнувшись; я отошел.

Какое-то мгновение я повел себя с этой женщиной как нормальный человек. Я не видел себя со стороны. Но я понимаю, что отпрянуть ее заставило что-то человеческое во мне. Ей было дьявольски дико услышать от одного из нас это слово: «Пожалуйста».

Мы вышли из деревни и снова двинулись по проселочной дороге. Она параллельна той, что идет вдоль аэродрома, но мы идем в обратную сторону. Возвращаемся в то место, откуда вышли сегодня утром. После полудня стало жарко. Поль шагает рядом. Высокий, землистый, идет на негнущихся ногах. Иногда его лицо искажается гримасой, он тяжело вздыхает всей грудью. Глаза у него черные, маленькие, утонувшие в орбитах. Колонна еле движется, мы весь день ходим вокруг этого аэродрома, который теперь находится слева от нас. Нам попадаются большие стога сена, под ними тень.

– Все, больше не могу, останусь здесь, – говорит Поль.

Он уже давно ничего не говорил; остановился. Мы в самом хвосте колонны.

– Я тоже остаюсь. Ложись.

Идем вместе к обочине, Поль ложится на землю. Я наклоняюсь, кладу руку ему на плечо, будто он болен. Появляется Фриц с автоматом в руках. Поль весь вытянулся, закрыл глаза. Фриц молча на него смотрит. Сегодня кое-кто из наших уже останавливался; они не стреляли. Может, получили приказ больше не расстреливать. Фриц так же молча, вопросительно вытянув голову, спрашивает, что с Полем.

– Krank (болен), – отвечаю я.

Он опять молчит. Сейчас пойдет дальше. Мне тоже хочется остаться, но Фриц подталкивает меня дулом автомата в спину. Я отхожу. Поль лежит на обочине, не шевелится. Я прохожу с колонной метров двести, потом все же решаюсь. Ложусь на обочину. Подходит Фриц с фельдшером-испанцем. Они встают передо мной.

– Krank, – говорю я, но теперь уже о себе.

Фриц разглядывает меня с минуту. Я так и вижу очки на своих глазах. Сейчас все решится, но Фриц уходит. Я не заметил ничего такого на его лице. В Гарце, когда он убивал наших товарищей, на его лице не было ничего такого, лицо как лицо. Испанец подходит, поднимает руку и показывает пальцем на холмы на западе: «Они в сорока километрах».

Я свободен!

Караван поворачивает, я теряю его из виду и продолжаю лежать. Земля перестала вертеться. До сих пор я видел только леса, только перелески, только поляны, все, что видят обычно люди на ходу. А теперь в двух шагах от себя я вижу куст. Я одиннадцать месяцев не видел ничего подобного. Поля и небеса застыли в неподвижности. Поворачиваюсь, вытягиваюсь в этой канаве. Она тоже не движется, не проходит мимо меня, как было со всеми канавами, вдоль которых мы шли начиная с Гандерсхайма. Я один на всей земле. Никогда прежде не видел такого куста. Он округлый и неподвижный. Коричневые ветки выделяются, но не колышутся. На них висят черноватые ягоды и тоже не колышутся. Куст стоит сам по себе, неподвижный и живой, как огромное насекомое. И я сам по себе, впервые за долгие месяцы. Я не представляю, что сейчас буду делать, не знаю даже, буду ли шевелиться. Меня уложили на месте.

Две зебровидные фигуры идут по полю метрах в двухстах от меня, они направляются в сторону холма, на запад. Мне кажется, я узнаю Поля. Поднимаюсь, кричу, никто не отвечает. Выхожу на поле, оно огромно, земля вспахана, я пытаюсь идти быстрым шагом и нагнать две удаляющие фигуры. По пашне идти трудно, я пытаюсь разглядеть, кто же эти двое, что так спешат. Я у всех на виду, наверняка меня уже заметили; наверное, заметили и этих двоих, которых я пытаюсь догнать. Нет, это не Поль, я вижу, что это Балезо и Лансьо. Я настиг их. У них черные лица, мы вместе идем, шатаясь и увязая в жирной земле. Худшего бегства невозможно придумать: у нас нет ни сил, ни съестного.

Добравшись до холма, сразу начинаем подъем. Находим небольшой карьер, где можно укрыться. Балезо говорит, что здесь надо переночевать и выйти до рассвета, хотя следовало бы идти на запад до леса и там провести ночь. Но дальше идти нет никаких сил. Балезо ложится на песок. Мы с Лансьо тоже ложимся. Солнце уходит, в карьере почему-то ветрено, мы дрожим от холода. До фронта километров тридцать или тридцать пять. Оба моих товарища в годах, у них больные ноги. Дойдем, если очень сильно повезет. А пока остаемся лежать на песке.

Вдруг над нами раздаются детские крики. Там, наверху карьера. Поднимаемся. Перед нами мальчишка лет четырнадцати, в сапогах, он кричит, указывая на нас пальцем. Прошел час, как мы оставили колонну. Все кончено.

Стоим. Парень уходит. Через пару минут появляется немец в зеленой форме; наверное, жандарм. Что мы здесь делаем? Krank. Мы больные, мы отстали от колонны, они сами не знают, куда нас вести, войне конец. Куда направлялись? Да никуда, хотели здесь переночевать, мы больны.

Жандарм толстый, краснощекий. Он не спорит с нами, просто кивает. Потом делает знак, чтобы мы шли за ним, чего от него ждать. Мы выбираемся и идем за ним. Выходим на гребень, откуда виден большой пруд, чуть дальше и пониже. Парнишка, который нас нашел, присоединяется к группе; он идет рядом, сопровождает нас, как сопровождал бы шута или фокусника на деревенской ярмарке. Они возвращаются с добычей. Мы со своими болтающимися головами будто подстреленные утки. Жандарм подозрительно нас оглядывает. Мы кажемся ему опаснее, чем наши товарищи из колонны, мы ведь