нам. Они могут бить больных сапогами в живот или просто их убивать, могут запирать людей с поносом на ночь в соборе, а потом расстреливать их за то, что они там обделались; могут в миллионный раз орать alle Scheisse, alle Scheisse, но между ними и нами существует отношение, которое ничто не может разрушить. Они знают, что делают, и они знают, что делают с нами. Знают так же хорошо, как если бы они были нами. Так оно и есть. Вы – это мы! Мы смотрим на каждого из них, они «ничего не знают», а нам так и хочется залезть в сознание каждого, кому бы очень хотелось не видеть ничего, кроме куска полосатой ткани, вереницы людей, обросшего лица или бравого эсэсовца во главе колонны. Они нас не знают. Всякий раз, как мы проходим через город, один людской сон проходит через другой людской сон. Вот что называют видимостью. Но мы все знаем, мы знаем друг друга, и те и другие.

Проходя через Вернигероде, мы всматриваемся в тех, кто идет по тротуару. Мы ничего не высматриваем, нам просто хочется, чтобы они нас увидели, чтобы не пропустили. Мы показываем себя.

Остановились перед вокзалом, расселись на площади, прямо на мостовой. Рядом госпиталь, красивое здание с большими окнами. Видно, как внутри ходят медсестры, мужчины в белых халатах и шапочках. На террасе сидят несколько раненых, среди них ходит сестра. Они болтают, улыбаются. Мы смотрим на эту чистую улыбчивую женщину, на этих мужчин в серых или светлых пижамах. Они могут встать, сесть, им подносят молоко, они вытянулись на свежем воздухе, они любимы. Когда я вижу, как к ним подходит эта женщина, любовь, которой от нее веет, столь сильна, что я тоже ощущаю это теплое излучение. Чистый, прозрачный госпиталь, где сама болезнь является роскошью, где никто не гниет заживо, где даже смерть можно встретить с поющей душой. Еще один день счастья, спокойствия, чистой совести, а на дворе – катастрофа, ибо это мы – гнилье – победители.

Мы снова идем, выходим из города. Унылые окрестности. На горизонте неясные очертания холмов. Горы кончились. Время от времени попадаются небольшие дома с дымящимися с трубами. Вечереет. После Вернигероде я приволакиваю обе ноги; колени совсем не гнутся; иду, наклонившись вперед, опустив голову. Иногда приподнимаю ее, осматриваюсь, вдыхаю побольше воздуха, пытаюсь вытащить себя из этого оцепенения, но ноги меня не слушаются. Я пытаюсь изменить опасную походку, следить за собой. Напрягаю икры, старательно приподнимаю, отрываю каждую ногу от земли, как будто кручу педали на велосипеде, но ноги словно налились свинцом, голова – то же самое. Если глаза закроются, то рухну.

Справа посередине поля виднеется огромное овощехранилище; наверное, туда мы и направляемся. По крайней мере, ничего другого, где можно было бы остановиться, не видно. Мы приближаемся, ноги не гнутся, волочатся, я ничего кругом не вижу, кроме этой крыши. Понимаю, что если дойду, то прямо там и упаду. Я только волочу свою ноги, ни на что другое не способен. Нет сил ни обернуться, ни нагнуться. Болит живот, но я не хочу останавливаться на обочине, мне не подняться. Крыша приближается; я просчитываю силы, которые потребуются, чтобы преодолеть это расстояние. Убежден, что пойти дальше меня не хватит. Между тем по высоте мы уже поравнялись с ангаром, но направо не поворачиваем, идем дальше. Не понимаю, как смогу двигаться вперед, не знаю, где предел моих сил. Меня уже нет, есть только две ноги, которые волочатся по дороге, и голова, которая свешивается к самой земле. Я мог бы рухнуть здесь или за несколько метров до ангара, но не выпадает такого момента, когда следовало бы рухнуть, нет места, где можно рухнуть. Рухнуть или не рухнуть, решаю не я, решает тело. Я же ничего не знаю. Точно знаю, что больше не могу идти.

Вдалеке появляется высокая кирпичная труба. Может быть, там. Дорога пошла на подъем. Вечер выдался тихий, прозрачный; сегодня не расстреливали. Сейчас будем спать. Не знаю, правда, дойду ли я до этой трубы. Она растет на глазах. С трудом переставляю ноги, продвигаясь вперед, обыгрываю дорогу, делаю вид, что не устал; спрашиваю себя, дойду ли, а сам в этот момент делаю шаг вперед, но решаю не я, решает тело, и его решение неизменно, я же могу задаваться вопросами, твердить себе «надо, надо» или совсем повесить голову, но ноги идут сами собой. Я больше не могу, не могу, а труба – вот она, поворачиваем направо, еще метров сто, еще немного, пришли, больше не могу, пришли, но я еще иду, пришли, здесь. Колонна останавливается. Валюсь на землю. Если бы надо было, я бы прошел еще.

* * *

Мы спали рядом с кирпичным заводом, в пристроенной к нему огромной риге, забитой сеном и соломой. Я спал рядом с Полем и Гастоном; мы втиснулись друг в друга в каком-то тесном уголке. Ночью по дороге проезжали военные колонны и даже танки. Снова стала слышна канонада. У меня не осталось ни хлеба, ни галет; еду перестали давать. Надо самим искать хоть что-нибудь. Сквозь перекрытия видно, что появились какие-то люди с мешками; это свекольный крахмал. С виду он напоминает вермишель, коричневого или желтоватого цвета, и упакован в огромные бумажные мешки; товарищи нашли его в одном из помещений завода.

Я поднимаюсь по лестнице на верхний ярус, посередине которого навалено сено. На этом уровне рига открыта, здесь ходят часовые. Пригнувшись, добираюсь до проема в стене, через него попадаю в темный коридор, потом спускаюсь по лестнице. На полу перед лестницей целая гора мешков; сразу замечаю две тени, они прячутся в темноте, это свои; разглядев меня, товарищи возвращаются к разорванному мешку. Потом они пригоршнями перекладывают крахмал в свой мешок; набрав его, уходят. Я остался один, в руках матерчатый мешок, я набираю полную пригоршню крахмала, он сухой, его много, бери не переберешь. Пересыпаю в свой мешок; на этот раз не собачьи галеты, прямо гвозди, это съедобно. Крахмал в мешке убывает, я работаю быстро, мой мешок уже под завязку. Я беру его и ухожу. Из разорванного мешка крахмал продолжает сыпаться на пол.

Снова поднимаюсь по лестнице и возвращаюсь на свет. Снова пригибаюсь, чтобы преодолеть открытое пространство с мешком в руке. Перед глазами вновь встает разорванный мешок и высыпающийся из него крахмал. Наверняка скоро там появится капо, не может же крахмал сыпаться так просто, это перебор. Он увидит товарища со спины,