Хочется пить. Мальчишка ведет нас к пруду, вода чистая, сверху стелются водоросли. Раздвигаем их и набираем воду в ладони, пьем. Мальчишка внимательно смотрит. После того как мы напились, нас снова выводят на склон холма. Перед нами по линии горизонта простирается лес, до которого мы хотели дойти. За холмом, на том краю поля, дорога, с которой мы сбежали.

Появляется еще один жандарм, темноволосый, мрачный, с орлом на зеленой фуражке. Он ведет нас в деревню. Показывает на канаву, где уже сидят русские и итальянцы. Мимо нас без конца проходят группы солдат с фронта. Потом приводят еще одну группу французов, их тоже поймали; всего нас человек двенадцать.

Жандармы оставляют нас одних. Мы измотаны, подавлены, сидим на краю канавы, свесив ноги, внизу грязная вода. Смотрим, как мимо проезжают грузовики, проходит отступающая немецкая армия. Почему они нас не расстреливают?

Мы сидим уже довольно долго. Наконец появляется первый жандарм и подзывает нас. Он выводит нас из деревни и ведет к открытому овощехранилищу, стоящему посреди поля. Через некоторое время подъезжает подвода, на ней два итальянца; их стаскивают на землю, они лежат и не шевелятся. Две кучи грязно-коричневых полосатых тряпок, иссохшие, вытянувшиеся лица; непонятно, живы они или нет. Я подхожу, наклоняюсь, пытаюсь увидеть хоть какой-нибудь признак жизни – на груди, на лице; ничего. Нижняя челюсть отвисла, под носом грязное месиво, оно стекает на губы. Мы таких видели в Бухенвальде, они лежали на палатках в Малом лагере; невозможно было понять, живы они или нет; иногда кто-то поднимал одно веко.

Жандарм сказал, что скоро за нами придут. Мы стали ходить взад-вперед рядом с этими итальянцами; время от времени останавливаемся, наклоняемся, чтобы на них посмотреть; они так и не шевелятся.

Появляются два типа, один пешком, другой на велосипеде. Тот, что пешком, это эсэсовец из нашей колонны, он с автоматом. С велосипедом – капо, хорват, с винтовкой на плече. Завидев нас, эсэсовец начинает орать. Los! Los! Жандарм убирается. Мы тоже уходим, итальянцы остаются лежать на земле. Мы снова идем по проселочной дороге, эсэсовец подгоняет нас. Они с капо идут сзади и постоянно орут. Мы уже почти бежим. Мои ботинки не выдерживают такой скорости; дорога сухая, неровная.

Сначала я был в голове группы, но все меня быстро обогнали; теперь за моей спиной только капо на велосипеде и эсэсовец. Капо наезжает на меня передним колесом, стараясь попасть между ног. Удар прикладом – это эсэсовец. Los! Los! Schwein! Остальные напуганы, я уже на земле. Эсэсовец подходит, вырывает у меня из рук мешок. Удар прикладом, потом сапогом. Я поднимаюсь, снимаю ботинки, иду босиком. Капо продолжает наезжать на меня колесом, оно обдирает мне пятки, я пытаюсь идти по самому краю дороги. Мешка нет, еды нет, плевать. Мы идем, почти бежим, будто сумасшедшие. Молчим, слышны только крики эсэсовца, который будто взбесился. Такого темпа нам не вынести. Капо наезжает на нас на велосипеде, эсэсовец тычет автоматом в спину. У меня сползают очки, я едва успеваю подхватить их левой рукой, в правой у меня ботинки. В ступни впиваются камни. Мы почти бежим, наклонив голову вперед, спотыкаясь в пересохших колеях, подгоняемые криками. Все это продолжается целый час.

Когда мы добираемся до большого открытого хранилища, набитого соломой, уже совсем темно. Здесь расположилась вся колонна. Офицер-эсэсовец стоит на дороге и смотрит, как мы подходим, рядом с ним поляк-капо. Сопровождающий нас эсэсовец выстраивает нас перед блокфюрером. «Alle kaputt morgen!»[64] – говорит блокфюрер. Я сам слышал. Поляк-капо узнал меня по очкам. Подходит: «Du? Du?»[65] Он показывает на меня пальцем, смеется.

Они ведут нас к хранилищу, где спят наши товарищи. Я пытаюсь найти себе место, пристроиться между чьих-то ног, но места нет. Поляк-капо, увидев, что я никак не улягусь, бросается ко мне. Я сажусь прямо на чьи-то ноги, но лечь не могу. Он начинает бить меня прикладом по печени, бьет и приговаривает: «Bandit! Bandit!» Глаза выпучены, ноздри раздуваются, бьет с радостью. Я пытаюсь увернуться, спрятать свою печенку, чтобы он не разорвал ее. Поляк останавливается. Я хочу улечься, свернуться рядом с ногой товарища, который лежит сзади в полузабытьи; он пихает меня ногой в спину. Приподнимаюсь, капо все видел; он снова подлетает ко мне и снова замахивается на меня прикладом. На этот раз я поворачиваюсь вправо, удар приходится по заднице. Капо устал, выплеснул свою злобу, он стоит, тяжело дыша, и смотрит на меня своими пустыми глазами. Постоял еще с минуту, потом ушел.

Значит, завтра утром. Кругом спят товарищи, темно, прохладно, я тоже пытаюсь уснуть. У меня нет соломы, чтобы прикрыться, холодно, я то и дело просыпаюсь. Меня одолевает усталость, но я не могу спать, как другие. На этот раз все, попался. Назначен к расстрелу. Этот капо меня вычислил, по очкам. Меня окутывает пелена усталости, страха, к которой примешивается тяжелый сон товарищей. Чья-то ступня, на которой я лежу, не шевелится; товарищ, верно, крепко спит; для него все это лишь очередной этап. Я же дремлю, в голове как будто торчит заноза, какое-то постороннее тело или насекомое, которое тоже не дремлет и не особенно донимает. Смерть завтра утром. Сон как бы мечется между моей усталостью и завтрашним утром. Значит, завтра утром не придется идти в колонне, не нужно будет решать – подниматься сразу, или еще поваляться, или встать и помочиться, посматривая на проплывающие облака и думая, что, конечно же, нам здесь нелегко, что идти дальше будет трудно. Нет, завтра утром случится нечто большее. Именно крупица этого большего и не дает мне покоя, давит на мозг. Евангелисту и тем, другим, было легче, все произошло быстро; я же смотрю, как моя смерть медленно подступает ко мне. Мы, в свою очередь, встанем перед канавой; нет, сон берет свое; передо мной – канава, завтра утром. Больше ни одного перехода; вот идиот, это же глупо – вот так смириться; и опять наваливается сон. Под головой эта ступня, ноги мерзнут, сон как бы стелется по моему телу. В товарищей он проник глубоко, а вокруг меня только вьется, предстает в виде канавы, а потом образ канавы предстает как сон, забытье… Я уже не здесь и не где-то там, не перед канавой и не в забытьи, все вокруг – плод моего воображения. Я – нигде.

* * *

Светает. Слышатся автоматные очереди. Я все-таки поспал. Это произошло, пока я спал, переход от пушечной канонады к автоматным очередям.