за поворотом, надо пройти все эти повороты, только тогда наступающие настигнут, а кто им про нас расскажет? Кто нас вообще видел? Мы идем вместе с эсэсовцами, бежим вместе с ними по завоеванной земле. Возможно, они думают, что мы нарочно медлим, поддерживаем этот бой, который принесет нам свободу. Они идут и идут. Недовольно морщатся, бьют нас прикладами, давай, давай, бей напоследок.

Во всем этот предприятии мы останемся с немцами до самого конца. Возможно, настанет такой день, когда мы одни будем идти по этой дороге, будем оборачиваться, вертеть головами, искать их, но никого не будет, все будет кончено.

Проходим через деревушку. Дорога грязная. Дома низкие, перед ними стоят женщины, желтоволосые дети; открытое бистро, внутри никого. Мужчин не видать. Женщины смотрят на эсэсовцев. Один из них заходит в бистро. Наши эсэсовцы окопались в тылу. Наверное, все мужчины из деревни на фронтах. Женщины так и стоят, смотрят на нас. Это плохой знак, если по деревне прогоняют таких, как мы. Вспоминаются маленькие деревушки, по которым мы проходили, отступая с линии Мажино. Здесь тоже останется все как есть. Мы оставляем эту деревню нашим. Она будто вымерла, неподвижные женщины, бредущая колонна; это знак поражения, теперь никого не обманешь. Но деревня все еще в немецком пространстве, которое говорит нам нет. Будут они сражаться за свою деревню или не будут, она говорит нам нет. В домах висят портреты Гитлера. Эсэсовцы могут спокойно зайти в бистро. Хозяйка их приветливо встречает. А мы – пустое место. Дня через два деревушку проглотят, но дома останутся прежними. Там, перед нами, стоят эти дома, простираются эти равнины, где нам по-прежнему будут говорить нет, хотя бы еще один день. Нас тоже хотят заставить говорить нет. Хотят, чтобы мы были покорными, чтобы мы предпочли Германию, хотят, чтобы мы до самого конца оставались с теми, кто будет сражаться за последнюю пядь немецкой земли.

Деревня осталась позади. Охранник-эсэсовец дал мне нести свой чемодан. Тяжелый. Мы несем все, что не поместилось на тележку. Я перекладываю его из руки в руку, тяжелый. Жжет ладони, тянет вниз руку, сгибает спину. Рука – как палка, которую грузом тянет к низу. Разожми я пальцы, чемодан упадет, может, даже развалится. Нет больше сил как больно. Я меняю руку. Лицо застывает, сколько мне его тащить? У меня еще осталось немного сил, чтобы идти, но нужно избавиться от этого чемодана. Меняю руку. Каждую минуту меняю руку, боль даже не успевает пройти, так и жжет. Смотрю на товарищей, некоторые тоже несут чемоданы; они раскраснелись, я тоже, наверное, весь красный; другие – с серыми лицами – тоже еле идут, но стараются держаться подальше от того, кто с чемоданом, – чтобы не пришлось нести его, если что.

Я ставлю чемодан на землю и иду дальше. Товарищи сзади обходят его, никто не хочет нести. Эсэсовец заметил, подлетает ко мне – удар прикладом, еще один, еще. Надо, чтобы я вернулся. Он так и стоит на земле, по ходу колонны, метрах в тридцати. Я поднимаю его, эсэсовец не сводит с меня глаз, я быстро иду вперед, почти бегу, тело выгибается влево, пытаюсь вернуться на прежнее место. Чуть перевожу дух, очки соскальзывают на нос, поправляю их левой рукой, потом меняю руку. Все, конец, так и есть, не хватает воздуха, я не владею телом, мне остаются только гримасы на лице. Если остановиться – удар прикладом. Если упаду – очередь. Все может произойти очень быстро. Снова ставлю чемодан на землю. Эсэсовец не заметил. Ухожу в правую сторону колонны, слышать больше ни о чем не хочу.

Теперь я знаю, что подобное усилие, если мне снова придется его предпринять, меня просто убьет. Я и так почти не владел собой, не мог закрыть рта, не узнавал товарищей. Силы исчерпаны; голова еще работает, может еще сказать: «надо», «надо», но это ненадолго, она тоже теряется, перестает чего-либо хотеть. Я продержался девять месяцев. Если они еще взвалят на меня чемодан, мне конец.

Колонна идет вперед. Шаг, еще один, левая нога, правая нога, не знаю, насколько их еще хватит, этих ног. По крайней мере, еще не край. По крайней мере, можно будет опереться о руку товарища, но если потом не собраться с силами, товарищ долго не протащит. Надо просто сказать: «Больше не могу». Он попытается заставить меня, сам проделает громадное усилие ради меня, сделает все, что можно сделать для того, кто перестает собою быть. Я повторю: «Больше не могу». Потом еще раз, еще. У меня будет такое выражение лица, которое отличает тех, у кого уже нет сил хотеть. Большего он сделать не сможет, я свалюсь.

Мы прошли через несколько деревень, вступили на лесистый участок. Дорога перестала петлять, она тянулась по краю леса. Эсэсовец просвистел остановку. Все сразу разбрелись, расселись под деревьями. Я сидел вместе с Франсисом, Риби, Полем и Казенавом, парижанами. Мы вынули хлеб. Небо затянуло облаками. В лесу было сумрачно. Спину обдувал свежий ветер. Начали есть хлеб. Эсэсовцы оцепили нас кругом, сняв винтовки, расселись метрах в двадцати один от другого; они тоже ели. У них был другой хлеб. Они отрезали от него огромные ломти, не берегли его, не то что мы. Три четвер-ти каравая исчезали на глазах; я съел уже больше четвертины, а это был только первый день пути. Я отрезал кусок поровнее, сверху положил маргарин, потом стал вырезать ножом небольшие кубики и медленно их разжевывать. Во рту быстро образовалась жидкая каша. Мы ели, опустив головы, всматриваясь то в хлеб, то в землю. Русские и поляки молчали, мы тоже. Итальянцы переговаривались. У Люсьена был небольшой ящик, который он нес на плече, повесив его на палку. В лесу он открыл его, вытащил оттуда кусок мяса и ел с хлебом, потом еще сварил себе кофе. Он был в теле, свой ящик тащил без всякого труда. В дороге он стал потише, не орал, шел вместе с поварами.

Все что-то ели: Люсьен – мясо; эсэсовцы – колбасу, мармелад; мы – хлеб с маргарином. Эсэсовцы ели, как обыкновенные солдаты. Мы же крохоборничали, не могли позволить себе и говорить, и есть. Хлеб таял на глазах. Я сделал над собой усилие и спрятал его под куртку, а нож убрал в карман. Свистка пока не было. Я растянулся на мху, от него веяло свежестью. Война все равно скоро должна была закончиться. Среди ветвей виднелось небо. Один товарищ как-то сказал в блоке: