Все были спокойны, чуть отошли; выстрелили – в тех, кто был с пневмонией, с бронхитом, с туберкулезом, с опухшими ногами, кто был без голоса, кожа да кости, во всех тех, кто верил, что они повернут налево, к дороге. Очередь, еще одна, тишина, одиночные выстрелы. Пули входили в животы, а мы сидели на своих матрацах, всматривались, вслушивались.

* * *

Да, мы всё узнали потом, позже. Мы узнали также, что Феликс пытался бежать, скрыться в лесу. За ним погнался Фриц, всадил ему пулю сначала в плечо, а потом добил выстрелом в голову.

В спальном блоке мертвая тишина. Но мы слышим эти очереди, слушаем без конца и начинаем мало-помалу понимать. Наступила последняя фаза, развязка, сердцевина всего дела. Это пушка развязала руки эсэсовцам, это на нее они ответили своими очередями. Теперь они насмерть повязаны, до самого конца, до поворота, которого нам не увидеть.

Я вышел из блока, направившись в сортир. На плацу никого. По тропинке, ведущей из леса, спускались человек десять заключенных с лопатами и кирками на плечах, за ними шли Фриц и остальные капо. Это были русские, которым эсэсовцы приказали закопать мертвых товарищей.

Когда я зашел в сортир, там мочился один русский. По букве F на моей куртке он понял, что я француз; он повернулся, посмотрел мне в глаза и негромко сказал:

– Kamerad kaput.

– Ja.

Через час начали раздачу. Нам выдали по три четверти каравая на дорогу. Товарищи стояли с огромными кусками хлеба – нам так много еще ни разу не давали – и куском маргарина. За раздачей наблюдал Фриц. Довольный такой, улыбающийся. Проходя мимо, я задержал дыхание, чтобы не чувствовать его запаха. Сегодня утром на раздаче он никому не дал в морду, никого не пнул, был даже приветлив. Они уходили вместе. Он только что убил нескольких наших товарищей, веселый такой, бодрый. Вскоре снова встанет во главе колонны, продолжит свое дело.

Я вернулся в блок со своим хлебом, сел на матрац и отрезал ломтик. Рядом сидел товарищ, он уже жевал свой хлеб. К нему подошел еще один и спросил:

– Ты думаешь, их в самом деле убили?

Жевавший посмотрел на него презрительно:

– Идиот! Ты что, ничего не понял?!

Они километрах в сорока, полчаса на машине. Нам нельзя больше здесь оставаться, завтра бои будут уже здесь. Они нас уже коснулись; самолеты летают все ниже; они почти здесь. Эсэсовцы бегут, но забирают нас с собой.

Всю команду собрали на плацу. Не обошлось без сюрпризов: старший по польскому блоку, заключенный, который еще несколько дней назад радовался скорому освобождению, переоделся в форму, за плечами винтовка. Двое поляков-капо тоже с винтовками. Они заключенные, заключенные с винтовками, эсэсовцы доверили им винтовки, и эти винтовки будут обращены против нас. Нас несколько раз пересчитывают. Я сделал себе мешок из наволочки, положил туда свой хлеб. У нас у всех через плечо скатанные одеяла. Приходят эсэсовцы: блокфюрер, который избивал К., унтер-офицер из санчасти, расстреливавший больных, лагерфюрер, австриец. Рядовые эсэсовцы, кто с винтовками, кто с автоматами, капо, лагерполицай, еще какие-то типы, кто с винтовками, кто с автоматами. Часть вещей эсэсовцев погрузили на большую тележку, которую мы будем везти по очереди. Мы же понесем другие вещи эсэсовцев.

Перекличка. Капо и эсэсовцы осматривают бараки. Там никого.

На плацу припекает, земля уже совсем сухая. Свисток, мы трогаемся в определенном порядке: поляки, русские, французы, итальянцы. Примерно четыреста пятьдесят человек.

Лес стоит зеленый-зеленый, над ним сияет солнце, холм переливается рыжим и зеленым. Вот оно и прошло, это утро. Я огляделся, убедился, что тех среди нас не было. А наступавшие – в сорока километрах, времени, чтобы умереть, больше чем достаточно, можно умирать и умирать, до самого конца. Наши товарищи слышали пушку, они умирали и слышали.

Мы подошли к воротам, затянутым колючей проволокой; справа санчасть, там никого; постели не убраны; печка еще теплая, на полу валяются обрывки бумажных бинтов. На постелях остались следы от их ног, боков, тел. В санчасти, где когда-то было тепло, где кто-то, как, например, К., угас в одиночестве, куда нам всем хотелось попасть, чтобы немного отоспаться, чтобы просто полежать, теперь никого нет.

Они остались на холме. А мы не умрем здесь, никогда не вернемся за эту колючку. Нас подгоняют; лагерь должен быть освобожден от таких, как мы, очищен; нас же надо охранять или поубивать. Теперь все ясно.

Мы повернули налево, в обратную сторону от фронта. Прошли мимо завода, немцы-мастера стояли у ворот, все были в форме. Казалось, иным из них наплевать на нас, мы для них – пройденный этап, нас гнали в тыл, там были еще такие уголки, где нас можно было помучить.

Среди них стоял и рейнец. Тоже был в форме фольксштурма; он смотрел на нас с печальным видом, к которому мы уже привыкли. Наверное, этим немцам тоже предстояло воевать, рейнец тоже должен был получить винтовку и, может быть, кого-то убить. Непохоже, чтобы ему было смешно; он уже давно знал, что война проиграна, тем не менее тоже надел форму, тоже мог оказаться в плену. Наверное, он даже не представлял, как выкрутится, тем не менее, ждал этой катастрофы. Точно, настал час, когда «герои» должны либо подохнуть, либо забиться куда-нибудь, когда он сам, если его не убьют, сможет наконец-то, оставшись в одиночестве – его мать погибла при бомбардировке, он нам рассказывал, а дом был разрушен, – когда он сам сможет, наконец-то вздохнуть.

Мы прошли мимо завода. Дорога пролегала вдоль возвышенности, на которой стоял собор, где мы прожили три месяца. Повороты, которых мы никогда не видели. Речка. Собор, вид сзади. За поворотом – равнина. На темном горизонте несколько холмов. Дымок от паровоза, пересекающего равнину. Сзади остаются пустые бараки и опустевшие вышки. Мы уходим от этой ямы в лесу, скоро уже ничего не будет видно. Дорога идет на подъем, взбираемся на холм, ход замедляется, все тяжело дышат. Порыв ветра, небо уже не такое чистое. Куда нас ведут? Немцы отступают, ищут укрытие. Вдали виднеется село, там спокойнее, чуть дальше от фронта. Пушку будет не так слышно. Каждый шаг – это шаг против нас самих, дай нам волю, мы пошли бы назад или по меньшей мере, в то время как эти с винтовками делают два шага, мы бы делали только один. Война не спешит; пока она не хлопнула нас по плечу, спасения не дождешься; поворот