* * *

Санкт-Петербург, Гатчина, июнь 1907 г.

– Ну, иди ко мне, – снова и снова повторял он, любуясь на обнаженную Барбару. – У тебя такая потрясающая фигура…

– А что ты обо мне подумал, когда впервые увидел меня в своём доме?

– Что? – он хохотал. – А разве я вообще мог о чём-то думать? Как только я увидел тебя, так сразу растерял последние мысли. Ровно с тех пор, как вы, мадам, остановились у нас на лестнице. И я увидел вашу спинку, попку, волосы и всё прочее. А потом… Потом я и вовсе сошёл с ума. И этот спиритизм. Кстати, у меня к тебе ещё будет куча вопросов.

– О чём это? – хмурилась она.

– О многом. Я жажду разоблачений ваших фокусов.

– Хм… А больше ты ничего не хочешь? Никаких фокусов там не было.

– Ну, хорошо. Я не стану пока тебя мучить, – примирительно отвечал он. – Возможно, что позже ты сама пожелаешь рассказать мне о многом.

Он пристально посмотрел ей в глаза, она же лукаво отвела взгляд. Его рука ухватила её за остренький подбородок. Он наклонился и стал нежно целовать её в губы, а вторая рука скользнула к её обнаженной груди. Пальцы принялись теребить упругие соски, а колено протиснулось меж ног.

– Не сжимай их…

– Что?

– Раздвинь колени…

– Она мотала головой.

– Раздвинь, я сказал. Ложись… Закинь ноги мне на плечи. Так… Сейчас я буду долгим…

* * *

Через час, почти обессиленная, она лежала поперек кровати с влажным от пота лицом. Мокрые пряди длинных волос прилипли к груди и разгоряченному, порозовевшему животу.

– Миша, у меня уже всё болит… там… Не трогай меня сегодня.

– Даже не мечтай, – отвечал он, пуская в потолок клубы сигарного дыма.

Она встала с кровати и, пошатываясь, дошла до окна, за которым уже давно занимались лёгкие сумерки.

– Ты даже одеться мне не даешь.

– Правильно, ты всё время должна быть обнаженной.

– Если бы я знала о том, какой ты маньяк, я бы ни за что не согласилась остаться с тобой наедине. Кстати, тебе не кажется, что Борисовы могут заподозрить что-то неладное от того, что вместе с моим отъездом в Петербург куда-то исчез и ты?

– Да, пусть думают, что угодно. Бог с ними. Потом скажу, что был слишком занят ремонтными работами, потому и не заходил к ним в гости.

– Уж, Анна Генриховна, я полагаю, вряд ли тебе поверит. Когда нибудь ты будешь изобличен в том, что не сделал ровным счетом ничего по ремонту этого дома, – хихикала она.

– Вашей Генриховне надобно работать в полиции, – рассмеялся он. – Варенька, чёрт с ними со всеми. Я не хочу даже ни о ком думать, понимаешь?!

– Понимаю…

– Нет, ты не понимаешь… Я никогда не был так счастлив, как сейчас. Ей богу, так и хочется крикнуть кому-то на небесах: «Остановите это мгновение! Нет ничего прекраснее, чем оно…» Любимая, иди ко мне.

Он потянул её за руку и крепко обнял.

– Голенькой надоело быть? А я ведь вспомнил о том, что у меня есть для тебя маленький презент.

– Да? Какой же?

– Сейчас принесу.

Через пару мгновений он вернулся с небольшим шуршащим свертком.

– Открой и примерь, пожалуйста. Это пеньюар.

– Chantelle (Шантель)?

– Да…

– Откуда такая роскошь?

– В лесу под ёлочкой нашёл. Примерь.

Она раскрыла шуршащий сверток, и в её ладонях оказалось тонкое кружево французского белья. Мелькнули длинные руки, и через несколько мгновений Барбара облачилась в великолепный пеньюар. Она подошла к зеркалу и осмотрела себя.

– Спасибо, Миша. Как это ты угадал с моим размером? Оно потрясающее.

– Это ты у меня потрясающая. Иди ко мне…

Сидя на краю кровати, он обнял её за бедра и крепко прижал к себе, скользя ладонями по тончайшему шёлку и ажуру.

– Ты – моя богиня, – шептал он.

– А я хочу есть…

– Господи, да конечно, пошли. Как же я рад твоему аппетиту.

* * *

Санкт-Петербург. Прядильная улица, июнь 1907 г.

– Рассказывая скорее, – сбивчивым голосом произнесла Татьяна, пристально рассматривая бледное лицо Серафимы. – Да, сними с себя эту рясу. А то мне кажется, будто я в церкви.

Руки её тряслись, а белое лицо было покрыто пунцовыми пятнами.

– Я помолилась за тебя, Танечка, – кротко отвечала приживалка.

– Да, что с того-то? Не томи. Что видела?

– Видела кое-что…

– Серафима, да что же?! Что?!!! – лицо Татьяны исказила судорога.

– Печальна моя участь, Танюша. Тех, кто несёт дурные вести, ведь не любят. А в древности горевестникам даже головы отрубали. Да, что там. Сама предложила. Сама теперь и ответ держать буду.

– Ну же! С кем он там?

– С ней, с гадюкой, живёт.

– С кем же?

– С Барбарой.

– Как же это? – от изумления Татьяна упала в кресло. – А где же её Казимир?

– Да, бог его знает. Этого не смогла бы ни у кого выведать. Я итак рисковала без меры. Лазила по окнам и лестницам, будто коза. Чуть шею себе не свернула.

– А ты не ошиблась часом? Может, привиделось тебе чего?

– Танечка, да я не жалуюсь на зрение. А коли не веришь мне, так я готова перед иконой побожиться.

– Господи, да как же это… – громом пораженная Гладышева в неверии качала головой.

– Изменщик он, твой муж.

– Так это не новость… – бесцветным голосом прошептала Татьяна Николаевна и посмотрела на подругу глазами, полными слёз.

– Не плачь, Танечка. Известное дело – все мужики, словно кобели, за каждой смазливой сучкой бегают.

– Это так, да уж в этот-то раз больно подло… – она встала и медленной походкой подошла к окну. – Ты понимаешь, насколько это подло?

– Я-то понимаю…

– Ведь всё, вроде, наладилось у нас. Он же и ночами, каким ласковым-то стал со мною. Любил меня так шибко, как никогда прежде. Я ведь подумала, что и вправду помогли те консультации с чернецом Петровским и спиритические сеансы. Что духи те вразумили его крепко. Что совесть его замучила. Что одумался он и повернулся к жене венчанной. Поверила, что он взялся за ум, что мы теперь счастливо жить-то будем… Что детей ещё успеем завести.

– Танечка… – Серафима всхлипнула.

– Видно, и вправду в народе говорят, что «черного кобеля не отмоешь добела».

– Ох, не отмоешь, Танюша.

– И что же ты там увидела?

– Не стану говорить. Нет мочи о грехах таких вслух сказывать.

– Рассказывай всё, что там увидала. Не бойся, мне теперь уж всё равно.

– Не проси, не буду…

– Серафима, не зли меня, а то прогоню и тебя с глаз долой. У меня сейчас сердце