Татьяна Николаевна покраснела, словно рак и насупилась.

– Чего ты, дочка? Или знаешь что? Так говори.

– Так, что мне говорить? Дело прошлое. В начале марта было дело…

– Что было-то?

– Ну, того-с. Спиритический сеанс.

– Вот ещё новости! А зачем?!

– Так просто от скуки, захотелось.

– Чья это идея? Мишкина? Я его сукина сына…

– Нет, Миша тут не причём.

– А кто? Ты что ли? Татьяна, да как же тебе не совестно? Ты же православная, в церковь ходишь. Какого же лешего ты ввязалась во всё это мракобесие?

– По ошибке, батюшка. Сама виновата. А Миша, кстати, против этого был.

– Ну, хоть тут у него ума-то хватило… А нынче что? Не балуетесь вы этим?

– Да, нет же, уж давно…

– И то, слава богу. Только видишь ли, какая закавыка. Плешивый-то что мне сказал? Что, дескать, Мишка всю весну по Петербургу со спиритами шатался. И что на всех их сеансах был. Да, так и сказал. Что, мол, повлияйте на него, иначе, мол, добалуется ваш зять до цугундера. И что не хватало ещё, чтобы он с политическими спутался. Что, мол, каторга тогда ему чуть ли не светит. Ну, тут он, конечно, хватил. Врёт, поди, крыса подлая. Они ведь такие, эти господа. Однако решил всё-таки сходить к вам и всё рассказать. Думал, что застану его дома. А ты говоришь, что он в Гатчину уехал.

Он посмотрел на дочь. Та стояла чуть живая с побледневшим лицом, готовая вот-вот рухнуть в обморок.

– Господи, да откройте вы окна! – крикнул Решетов. – Духота такая, что только в обмороки и падать.

Горничная и Серафима бросились открывать настежь все окна. А Серафима поднесла к носу Татьяны английскую соль.

– Ну-ну, дочка, ты что это?! Знал бы, так лучше не говорил ничего. Ты чего такая нервная? Не в положении случайно?

– Да, не в положении я, папа! – со слезами и горечью произнесла она, отмахнувшись от рук Серафимы. – Подите все вон отсюда.

Серафима и горничные тут же удалились.

– А он точно в Гатчине сейчас? – начал издалека отец.

– Точно, вон и письмо с Гатчинским штемпелем прислал, – кивнула она.

– Что пишет в письме?

– Что скучает.

– Вон оно как. Значит, всё хорошо меж вами. А плешивый всё врет. Как увижу, порву его. И знаешь, как Миша приедет, ты скажи ему, чтобы он ко мне зашёл. Я поговорю с ним о том, чтобы он в политику не лез. А про спиритические сеансы он, скорее всего, наврал.

– Да, наверное, – с бесстрастным и задумчивым лицом отвечала Татьяна. – Та пара спиритов, что были у нас в начале марта, давно уже за границу уехали. А других он вовсе не знает.

– Вот и думаю, что понабрал плешивый сплетен и ко мне полез. А может, через него ко мне враги подбираются.

– Может… Ведь Миша всю весну из библиотеки не выходил. Он и дома работал и в университет ездил. Весь кабинет в книгах и научных журналах.

– Вот же окаянный жулик. Найду его и всю душу из крысёныша того вытрясу. Нашёл на кого поклёпы наводить. Ладно, дочка, пойду я тогда. А как Миша вернётся, скажи ему, чтобы ко мне заехал. Я все же потолкую с ним, чтобы остерегался всяких плешивых. А ты, дочка, не грусти. И дурь всякую из головы выкини. Да и карты свои тоже выкини. Сходи-ка на улицу. Уже жара спала. Погуляй.

Он расцеловал Татьяну и грузной походкой удалился.

* * *

– Слышала, что отец рассказал?

Серафима молчала.

– Вот только не ври, что ничего не слышала. У батюшки моего голос, что у нашего священника.

– Слышала кое-что, – вздохнула Серафима.

– Говорит: иди, погуляй, а карты выброси.

Серафима в ответ лишь пожала плечами.

– Как же выброшу я их. Не дождетесь. В голове, Серафима, одна кутерьма. Одни вопросы, без ответов. Надо всё-таки ехать в Гатчину. Посмотреть на него, чем он там занят. И ничего не понимаю, на какие такие сеансы он мог всю весну ходить? Змеюка Соболевская со своим Казимиром давно за границей быть должна. Так?

– Так.

– Не мог же он всей этой чепухой так увлечься, чтобы ходить на эти «столоверчения» в одиночку. Зачем ему это? Он ведь, напротив, мошенниками их считал. Хотел вывести на чистую воду. Тогда что?

– А то, что врёт, видимо, тот плешивый.

– Конечно, врёт. А только на душе-то как-то неспокойно. Надо ехать в Гатчину. Слушай, а погадай-ка ты мне снова на картах.

Серафима с важным видом присела к круглому полированному столу и достала из кармана колоду Ленорман.

– Отчего не погадать? Разложу-ка я старинный цыганский крест. Он всегда правду говорит.

Она сосредоточенно перетасовала колоду и стала раскладывать карты в хитроумной фигуре, напоминающей крест. И в самой середине креста выпала карта, от которой обе подруги вздрогнули и со страхом уставились друг на друга.

– Надо же, – прошептала Серафима. – Опять змея. Семерка, дама треф.

– Вот и не верь потом картам, – с побледневшим лицом Татьяна со страхом смотрела в середину креста, в котором ей мерещилась огромная живая змея.

Она вскочила на ноги и прошла по комнате.

– Серафима, надо же что-то делать?

– Надо…

– Я сейчас оденусь и поеду на Витебский вокзал. Может, еще успею уехать в Гатчину.

– Ох, не знаю, – Серафима удрученно качала головой. – Нельзя тебе, матушка, туда ехать.

– Это отчего?

– Сама знаешь, каков характер у твоего муженька. Начнет ругать тебя, злиться. Не дай бог, прогонит. А уж если виноват, так совсем горя потом не оберешься.

– Да, это так. А что же теперь делать?

– Тут надо деликатно как-то, хитростью.

– Какой хитростью? У меня от тревоги аж сердце из груди выпрыгивает.

– Я знаю о твоём горячем нраве. Знаю, что от гнева можешь много дров наломать. Тут надо потихонечку как-то всё разузнать.

– Да, как же потихонечку? Не сыщика же нанимать?

– Зачем сыщика? Я сама твоим сыщиком буду. Ты давай мне его адрес гатчинский, а я оденусь как монашка, платок на самые глаза натяну и тихонечко прокрадусь к Гладышевскому имению. Да всё выведаю.

– А может, и правда, Серафимушка, – Татьяна взволнованно присела на стул. – Откуда монашескую одежду возьмешь?

– Хм, откуда… Есть у меня в чемодане новый черный апостольник и ряса.

– Ты что это, матушка, в монастыре жила?

– Было дело. Правда, недолго.

– Надо же…

– Я так оденусь, что меня никто не узнает.

– Там же Никольская церковь стоит.

– Вот и хорошо. Я сначала в неё схожу, помолюсь за нас с тобою, а потом разыщу имение твоего мужа. И