– Они расстроились? – посмеиваясь, спросил он.

– Если кто-то и расстроился, то это лишь мои ужи, да ещё Натали, самую чуточку. Да, думаю, что и она сильно не опечалилась. Скоро возвращаются её дети, и ей будет явно не до меня. А уж как была рада старая карга… Она тут же поинтересовалась, когда же я вернусь назад?

– А ты что?

– Я ответила туманно, что мол, сама не знаю.

– Правильно, мы будем здесь жить с тобою всё лето…

– Миша, ты забываешь о Казимире.

– Чёрт, я действительно всякий раз забываю о нём и о своей жене.

Она села и опустила в печали руки.

– Я и вправду пока не знаю, когда он вернется из Польши…

– Лучше бы он остался там навсегда.

– Миша, ты многое обо мне не знаешь. Пойми, не всё так просто. И Казимир, он ведь когда-то спас меня.

– Я нечто подобное себе и воображал, потому что не мог себе представить, чтобы ты по доброй воле вышла бы за него замуж.

– Перестань… Я прошу тебя, давай не будем о нём сейчас говорить. Я мечтаю лишь о том, чтобы он вернулся не вдруг, а прислал бы сначала телеграмму.

В комнате повисла небольшая пауза, прерываемая тиканьем старинных ходиков на стене.

– Девочка, моя, – он сел на пол и обнял её за колени. – Не кручинься. Мы что-нибудь решим. Я уже стал думать на эту тему. Понимаешь, для меня теперь ничто не имеет в жизни смысла, если в ней не будет тебя. Я сделаю всё, чтобы мы преодолели с тобой все преграды и стали мужем и женой.

– О-хо-хо, Миша, возможно ли подобное?

– Всё в наших руках. Я люблю тебя.

Она улыбнулась и погладила его волосы тонкими пальцами. Он перехватил её ладошку, облаченную в кружевную летнюю перчатку, и прижал к своим губам.

– А ты, Варенька, скажи, ты меня любишь?

– Люблю, Миша, – прошептала она.

Он встал на ноги и, приподняв её со стула, сгреб в охапку и стал целовать долгим и нежным поцелуем.

– Ты, наверное, голодная? – спросил он, оторвавшись на минуту.

– Ужасно голодная, – смеясь, призналась она.

– Пойдём, я там приготовил тебе всяких вкусностей. Сейчас всё достану с холода.

Он потащил ее в столовую. И через четверть часа он откупоривал бутылку запотевшего шампанского. Пробка улетела в потолок, а бокалы наполнились ароматной пеной.

– Кушай всё это, милая. Я поставил самовар. Сейчас ещё будем пить чай. Но сначала шампанское. За нашу с тобой любовь.

– Миша, а эти розы? – она показала глазами на вазу с цветами.

– Да, господи, как же я забыл. Я ведь их купил для тебя. Ещё вчера. Но, похоже, они еще очень свежие. Не обманул цветочник.

Она соскочила со стула и, подбежав к букету, сунула в него свой прекрасный носик.

– Миша, как они пахнут… Как только мы зашли в столовую, я сразу почувствовала их аромат. Розы… Как давно мне не дарили роз. Я всё к ромашкам и василькам привыкла.

– Варенька, я буду часто дарить тебе цветы…

– Миша, ты меня балуешь…

– Милая, твоя красота стоит миллионов самых прекрасных цветов. И знаешь, если честно, то я мог бы и не дарить тебе эти розы.

– Почему?

– Потому, что ты сама пахнешь именно белыми розами. Я понял это сразу, как только впервые увидел тебя.

– Спасибо, Мишенька.

– Давай всё-таки выпьем.

После нескольких глотков шампанского, он пододвинул к ней паштет, икру, окорок и прочие деликатесы, которые привёз накануне Гордей.

– Слушай, – спохватился он. – Ты сиди, а я схожу к запасному входу. Очень может быть, там ждёт нас ещё одна корзина с провизией. Там Клавдия, моя кухарка, должна была напечь нам пирогов.

Он пошёл к черному входу и, открыв дверь, действительно обнаружил на пороге большую корзину, прикрытую чистым полотенцем. В ней лежали ещё теплые пряженцы с луком и яйцом, бутылка свежего молока, горшочек со сливками и десяток отварных яиц.

– Смотри же, какое богатство нам принёс Гордей. Хороший у меня приказчик. А главное – понятливый.

– Угу, – соглашалась она, жуя бутерброд с ветчиной.

– Миша, а что в том свёртке?

– Там сладости. Эклеры, конфеты и пастила.

– Дай же мне скорее эклер.

– Держи, сладкоежка.

Пока она остреньким языком слизывала взбитые с сахаром сливки, он с нескрываемым обожанием смотрел в её сторону.

– Как же красиво ты ешь. Варенька, у тебя такой страстный рот… Иди сюда, – он вытер ей губы большим пальцем руки стал страстно целовать её.

В ответ она простонала.

– Потом доешь. Иди, я хочу тебя раздеть. Всю… До нага. Ты ведь божественна.

– Угу, – быстро согласилась она и проследовала в спальню, по дороге пытаясь расстегнуть крючки у платья.

Он спешно помогал ей, вешая её вещи на специально подготовленный стул.

– Я буду складывать всё аккуратно, чтобы ты не ворчала потом, что я измял тебе все платья.

– Миша, я взяла с собой мало одежды. Все чемоданы с вещами остались у Борисовых. В моем саквояже лишь одно домашнее платье и немного белья.

– Тебе и не нужна здесь одежда. Ты будешь ходить по дому обнаженная.

– Ну, Миша… Я так не смогу. И не привыкла.

– Привыкнешь, здесь очень тепло.

– Нет, это ты привыкнешь к моему голому виду, и он перестанет тебя возбуждать.

– Перестанет возбуждать? Глупая, да ОН у меня не опадает ровно с тех пор, как я тебя увидел.

– Бедный…

– Я тебе сейчас покажу, какой он бедный. Иди сюда, – он потянул её за руку и опустил на мягкое изголовье подушек. – Сил нет больше этому «бедному» торчать между ног, словно оглобля. Слушай, Барбара, признавайся, ведь ты точно ведьма, и околдовала меня своими чёрными очами. Какие крови в тебе намешаны? Ты цыганка, еврейка или крымская татарка?

– Миша, я русская, – хохотала она.

– Молчи лучше, – он страстно целовал её в губы, стискивая большие груди.

Не просто целовал, а почти кусал от жадности и жажды, так, что она невольно вскрикивала от боли.

– Господи, какая ты там горячая и мокрая, – шептал он. – Раздвигай же шире свои ножки. Сейчас ты увидишь, какой он «бедный». Или снова будешь петь про «не хочу».

– Я навсегда забуду этот романс, – отрывисто шептала она.

– Конечно, забудешь. Ты вообще всё на свете забудешь, кроме меня. Слышишь?

– Слышу…

– А теперь повернись, пожалуйста, попкой, как вчера, и прогнись. Так… Сильнее… Ближе… Покрути попой. Ещё… Господи, святые угодники… Да, не крути ты ей так-то… Я же сейчас взорвусь.

* * *

Санкт-Петербург. Прядильная улица, июнь 1907 г.

Татьяна Николаевна Гладышева, не смотря на жаркую