июньскую погоду, сидела в душной спальне рядом со своей верной Серафимой и раскладывала от безделья пасьянс.

– Серафима, пойди на кухню. Вели, чтобы чаю нам нагрели с печеньем.

– Так недавно же, вроде, пили…

– Иди, я ещё хочу. Что от скуки делать, когда Миши нет? Только есть и остается.

В прихожей раздался звонок.

– Вели Груне, чтобы открыла и мне доложила. Если кто из знакомых, скажите, что я не принимаю.

– Хорошо, Танечка.

Через минуту Серафима с радостным лицом распахнула двери.

– Татьяна, это почтальон. Он письмо принёс!

– Ой, господи, – Татьяна даже вскочила на ноги. – Это же, наверное, от Миши.

– Наверное.

– Дай сюда!

Она пробежала глазами дважды по письму и с глупой, счастливой улыбкой плюхнулась в кресло.

– Что он пишет то?

– Что? Да, я и не поняла. Прочти сама, а то у меня сердце из груди прыгает.

– Господи, – перекрестилась Серафима. – Совсем ты, касатка, от любви своей всякий ум потеряла.

– Потеряла… – она закрыла руками лицо и затряслась от сильного плача…

– Ну, будет, будет тебе… Чего теперь-то плакать, если всё чин по чину – самолично письмо прислал. А то ты хотела за ним ехать. А он бы тебя отругал, ибо негоже мужу всюду мешать. Не любят мужчины, когда за ними следят и не доверяют.

– Ладно, хватит меня учить. Ещё ты тут нашлась… учительница. Люблю, как умею… – вытирая слезы, говорила она. – Не умею я вполсилы что-то делать. Уж такую меня на этот свет народили. Прочти, что он там пишет.

– Пишет, что занят работой. Говорит, мол, не скучай. Целует. Дорогой и милой тебя нарекает.

– Правда, что ли? – Татьянины плечи вновь затряслись от плача.

– Правда… Сама читай.

Через час, когда высохли слёзы, и письмо на десяток раз было перечитано обеими женщинами вслух и с большим выражением, Татьяна Николаевна сказала:

– А все-таки, ставь-ка теперь чай. Теперь я точно проголодалась. Пусть щей нам нагреют, курицу дадут, пирогов и жульена с грибами.

* * *

На следующее утро, а вернее, это был почти полдень, в дом к Татьяне Гладышевой наведался её отец. В виду своей большой занятости на фабриках и мануфактуре, он был нечастым гостем на Прядильной улице. Это был высокий и полный мужчина с тёмными волосами и седыми бакенбардами. Тяжелой походкой он зашёл в гостиную к Татьяне Николаевне, когда та вновь раскладывала карты.

– Здравствуй, дочка, – он обнял её за полные плечи и трижды поцеловал.

– Папа? – удивленно произнесла она. – А что ты без предупреждения? Я тебя не ждала.

– Чего это в свой собственный дом я должен приходит с предупреждением? Чай ведь не чужой я тебе?

– Что ты, папа… Просто я бы велела сготовить что повкуснее. Гуся, например.

– Я сыт и не за обедами сюда пришёл. Просто повидать тебя хотел.

– Вот она я… Смотри.

– А ты чего дома-то сидишь, вся бледная, в халате. На улице жара. Открой окна, да иди на прогулку. Разве гоже такой бледной ходить? Молодому мужу-то ты румяная, чай, более по вкусу будешь.

– Папа, ну, что ты вечно его молодым называешь? Будто я сама старая? Да он и сам-то давно не юноша.

– Знаю… Это я так, по привычке.

– Обидная какая-то привычка у тебя, батюшка.

– Ну, уж как умею, так и говорю. Ты знаешь, что человек я – прямой.

– Знаю, – обиженно засопела Татьяна.

– Дочка, а где твой супруг?

– Так он вот уж почти неделю в Гатчине живет.

– А что он там делает?

– Сказал, что ремонт там надо делать капитальный. Чтобы имение его фамильное полностью отремонтировать. Хочет, чтобы мы туда с ним, как на дачу, потом ездили. Он же там всё детство провел.

– Да, я помню. Отец его всё время звал меня туда погостить. Ремонт, говоришь?

– Да, капитальный.

– Что ж, дело хорошее. Молодец твой муж. О тебе заботится.

– Любит он меня, – смущенно отвечала она.

– А как такую бабёночку, славную, и не любить? Ты же у меня красавица. Вся вон в теле. Только на улицу пойди, развейся.

– Пойду к вечеру, как жара чуть спадёт.

– Значит, ты говоришь, что ремонтом занят?

– Да, но ещё у него там какие-то дела по диссертации.

– Это в Гатчине-то? А там-то откуда?

– Он сказал, что там у него живёт какой-то приятель. Он, то ли его научный руководитель, то ли член диссертационного совета, – без запинки выговорила она и с гордостью посмотрела на отца.

– Во-он оно что. Ну, ладно тогда. А ты с ним не поехала?

– Так он сам не велел, – с обидой произнесла она. – Говорит, зачем тебе известью мазаться и краской дышать?

– Ну, тоже верно.

Он прошёлся по комнате, заглядывая в большие окна.

– Что-то не так? Ты, папа, мне что-то не договариваешь?

– Да, пустяки. Я вот сейчас думаю, что может и не стоит договаривать, что изначально хотел.

– Нет уж, ты говори, пожалуйста, – с тревожным выражением лица она присела на стул.

– Да, тут история в общем пустяковая. Когда я был на купеческой коллегии, ко мне подошёл один мужичок. Так с виду плешивый и невзрачный. На фискала какого-то мелкого похож. Морда, вроде, крысиная.

– И что он?

– Завёл со мной какой-то пустяшный разговор: то, да сё… Ваше благородие, господин Решетов, рад вас видеть. Я ему и отвечать-то не хотел. Едва виделись мы с ним пару раз до этого. И то помню, что где-то он мелькал, а кто таков – не знаю. Да и зачем мне оно? И вот он меня спрашивает про зятя. Мол, знаю, ли я, где мой зять находится и чем занимается?

– Я ему: а ваше, мол, какое дело?

– А он мне: вы не шумите, Николай Митрофанович, а лучше выслушайте меня. Так как я лицо не частное, а скорее по службе с вами разговариваю.

– Господи, да кто ж он таков? – испуганно произнесла Татьяна.

– Как я позднее выяснил, похоже, этот крючкотвор работает на «Тайную полицию» или «Особый отдел». Видно, что сошка он мелкая. Так – поди подай. А вот, видимо, поручил ему кто-то из высшего начальства выйти на меня и провести эдакую беседу.

– Так о чём же, папа?!

– А рассказал он мне, что, дескать, наш Мишка, мол, по глупости, ввязался в какую-то секту что ли, или политический кружок социалистов… Я и сам толком не понял, куда он угодил. Ибо, плешивый говорил обо всём эдак туманно. То секта, которая занимается каким-то спиритизмом, то называл её тайной организацией эсеров или польских националистов. Что под прикрытием «столоверчения» там подпольщики орудуют. В общем, он говорил всё путано и намёками.

После его слов