с ней сидел Финник, который выглядел не лучше — бледный, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые мелко дрожали, когда он пытался открыть бутылку с водой. Джоанна была где-то дальше, ближе к кабине пилота, и Китнисс слышала её голос — резкий, раздражённый, требующий ответов на вопросы, которые пилоты либо не знали, либо не хотели давать. Битти сидел неподвижно, как статуя, его глаза были закрыты, и, если бы не слабое движение груди при дыхании, можно было бы подумать, что он мёртв.

А Пит...

Пита не было.

Китнисс помнила это — помнила вспышку молнии, помнила, как её сердце остановилось, помнила темноту, которая поглотила всё, как она спорила с Питом при погружении в ховеркрафт, краткую потерю сознания, а затем — руки, которые тянули её куда-то, голоса, которые кричали что-то о «забираем её» и «уходим, уходим, уходим». Она помнила, как пыталась еще раз спросить о Пите, но её голос не работал, её тело не слушалось, и всё, что она могла — это смотреть, как земля удаляется внизу, как арена превращается в маленькую точку на фоне джунглей, как всё, что было её миром последние дни, исчезает в темноте ночи.

Они оставили его там.

Они забрали её и оставили его там, выбираться на подбитом ховеркрафте, и Китнисс не знала, жив ли он, ранен ли, схвачен ли миротворцами, которые наверняка уже вызвали подкрепление. Она не знала ничего, и это незнание было хуже любой физической боли, потому что боль можно было терпеть, можно было игнорировать, можно было загнать куда-то в дальний угол сознания, но незнание — оно пожирало её изнутри, как голодный зверь, который не насытится никогда.

Ховеркрафт тряхнуло — турбулентность или маневр уклонения, она не знала — и её тело качнулось в сторону, и она почувствовала, как темнота на краях зрения начинает сгущаться, подползая ближе, обещая забвение. Она пыталась бороться с ней, пыталась держаться за сознание, потому что ей нужно было знать, нужно было спросить, нужно было найти способ вернуться за Питом, но её тело больше не слушалось — оно было измотано до предела, истощено клинической смертью и возвращением к жизни, и оно требовало отдыха, которого она не хотела ему давать.

Последнее, что она увидела перед тем, как темнота поглотила её полностью, было лицо Финника — обеспокоенное, напуганное, что-то кричащее, но слова не доходили до неё, растворяясь в гуле двигателей и шуме крови в её ушах.

Потом наступила пустота.

***

Она пришла в себя в месте, которое пахло антисептиком, чистым бельём и чем-то ещё — чем-то металлическим, подземным, словно сам воздух был переработан и очищен столько раз, что потерял всякую связь с миром наверху.

Потолок над ней был низким, серым, с рядами люминесцентных ламп, которые давали ровный, безжизненный свет. Стены были такими же серыми, без окон, без украшений, без каких-либо признаков того, где она находится. Она лежала на кровати — узкой, жёсткой, но чистой — и к её руке была присоединена капельница, из которой медленно, капля за каплей, вливалась какая-то прозрачная жидкость.

Китнисс попыталась сесть, и её тело немедленно запротестовало — мышцы кричали от боли, голова закружилась, и она упала обратно на подушку, задыхаясь.

— Не двигайтесь так резко, — голос был женским, спокойным, профессиональным. — Вы перенесли серьёзную травму, вашему телу нужно время на восстановление.

Китнисс повернула голову — медленно, осторожно — и увидела женщину в белом халате, которая стояла у её кровати и смотрела на какой-то планшет в своих руках. Средних лет, с коротко стриженными седыми волосами и лицом, которое не выражало ничего, кроме профессиональной заботы — ни тепла, ни холода, просто нейтральное внимание врача к пациенту.

— Где я? — голос Китнисс был хриплым, слабым, и она едва узнала его как свой собственный.

— Медицинский блок Тринадцатого дистрикта, уровень три, — ответила женщина, не отрываясь от планшета. — Вас доставили сюда двенадцать часов назад в состоянии, которое мы квалифицировали как критическое. Остановка сердца, вызванная электрическим разрядом, множественные ушибы и ссадины, обезвоживание, истощение. Вам повезло, что вы живы.

Тринадцатый дистрикт. Так он существовал — не был легендой, не был выдумкой повстанцев для поддержания боевого духа, а был реальным местом, где она сейчас лежала на больничной койке и смотрела на серый потолок.

— Пит, — сказала она, и это было не вопросом, а требованием. — Где Пит? Он был на арене, мы должны были...

— Я не располагаю информацией о других эвакуированных, — женщина наконец подняла глаза от планшета. — Моя задача — ваше физическое восстановление. Вопросы о других людях вам следует задать вашим... кураторам, когда они придут.

— Кураторам?

— Люди, которые организовали вашу эвакуацию. Они хотят поговорить с вами, как только вы будете достаточно стабильны. Что, судя по вашим показателям, — она снова посмотрела на планшет, — произойдёт не раньше, чем через несколько дней. Вам предстоит реабилитация, мисс Эвердин. Ваше тело пережило то, что убило бы большинство людей, и ему нужно время, чтобы восстановиться. Я рекомендую вам отдыхать, принимать назначенные препараты и не пытаться вставать без посторонней помощи, по крайней мере ближайшие сорок восемь часов.

Она развернулась и пошла к двери, и Китнисс хотела крикнуть ей вслед, хотела потребовать ответов, хотела встать с этой кровати и найти того, кто мог сказать ей, что случилось с Питом, но её тело отказывалось подчиняться, и всё, что она могла — это лежать и смотреть, как дверь закрывается за врачом, оставляя её одну в серой комнате с серыми стенами и серым потолком.

Тринадцатый дистрикт. Повстанцы. Эвакуация.

А Пит — где-то там, на арене или в Капитолии, живой или мёртвый, и она не знала, и это было хуже всего.

***

На третий день к ней пришли Хэймитч и Цинна.

Китнисс сидела на кровати — ей наконец разрешили сидеть, хотя вставать всё ещё было запрещено — когда дверь открылась, и в палату вошли двое мужчин, которых она меньше всего ожидала увидеть здесь вместе.

Хэймитч выглядел почти так же, как всегда — обаятельно неопрятный, с мятой одеждой и лицом человека, который не высыпался уже несколько лет, но в его глазах было что-то новое, что-то, чего Китнисс не видела раньше. Может быть, это была трезвость — она не чувствовала привычного запаха алкоголя, который обычно сопровождал его как верный спутник. Или, может быть, это было что-то другое — вина, или облегчение, или