Цинна же выглядел... изменившимся. Он был бледнее, чем она помнила, худее, с тёмными кругами под глазами и повязкой на левой руке, которая белела из-под рукава его простой серой рубашки. Но его улыбка — та тёплая, искренняя улыбка, которая всегда заставляла Китнисс чувствовать себя в безопасности — эта улыбка осталась прежней.

— Девочка в огне, — сказал он, подходя к её кровати. — Ты действительно умеешь устраивать представления.

— Цинна, — она хотела сказать что-то умное, что-то достойное его иронии, но вместо этого её голос сорвался, и она почувствовала, как слёзы — те самые слёзы, которые она сдерживала три дня — наконец прорвались наружу. — Я думала... они тебя арестовали, я думала, что тебя...

— Почти, — он сел на край её кровати и взял её руку в свою. — Они пришли за мной, но у нас были люди в системе, которые смогли меня вытащить.

— Мы все были частью этого, — добавил Хэймитч, который остался стоять у двери, словно не решаясь подойти ближе. — Весь этот год, с момента, когда объявили Квартальную бойню — мы планировали. Финник, Джоанна, Битти, Цинна, я... и другие, которых ты не знаешь. План был в том, чтобы вытащить тебя с арены, разрушить купол, показать всему Панему, что Капитолий не всесилен.

— И Пит? — Китнисс спросила это раньше, чем успела подумать, и увидела, как лицо Хэймитча изменилось — напряглось, закрылось, словно он готовился к удару.

— Пит... — он помедлил, подбирая слова. — Пит должен был быть на том ховеркрафте вместе с тобой. Он был частью плана, мы собирались забрать вас обоих. Но что-то пошло не так.

— Что? Что пошло не так?

— Мы не знаем, — Цинна сжал её руку, и его голос был мягким, осторожным, как у человека, который сообщает плохие новости ребёнку. — Когда молния ударила в дерево, когда купол разрушился — всё превратилось в хаос. Ховеркрафт забрал вас, но его грузоподъемность ограничена, а Пит... его ховеркрафт сбили, Китнисс.

— Вы его бросили, — Китнисс сказала это ровным голосом, но её рука сжалась на руке Цинны так сильно, что он поморщился. — Вы бросили его там.

— Мы сделали то, что должны были сделать, — голос Хэймитча был жёстким, оборонительным. — Если бы мы поступили иначе, ты, Финник, Джоанна, Битти — все были бы сейчас в камерах Капитолия, а не здесь. Иногда приходится делать выбор, который не нравится никому, тем более, он сам вызвался.

— Это не выбор, — она хотела кричать, но её голос был слишком слабым для крика. — Это предательство.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и неудобная, и Китнисс видела, как Хэймитч отводит взгляд, как его плечи опускаются, как что-то в нём — какая-то защита, какой-то щит, за которым он прятался — на мгновение даёт трещину.

— Есть кое-что ещё, — сказал Цинна после долгой паузы. — Кое-что, что тебе нужно знать о Пите.

***

Они рассказали ей всё — или, по крайней мере, всё, что знали сами.

Они рассказали о том, как он вырезал свой трекер ножом, и как система безопасности Капитолия потеряла его след. Они рассказали о записях с камер наблюдения в Капитолии — о человеке, который двигался сквозь толпы миротворцев как призрак, убивая с такой эффективностью, которой не учили ни в одной военной академии.

— Мы не понимаем, откуда это взялось, — сказал Хэймитч, и в его голосе было искреннее недоумение. — Я знал этого мальчишку с его первой Жатвы. Он был пекарем, Китнисс. Обычным парнем, который рисовал картины и влюбился в девочку, которая даже не знала его имени. Ничего в нём не говорило о том, что он способен на... на это.

— Мы проверили все записи, которые смогли найти, — добавил Цинна. — Его детство, его жизнь до первых Игр — всё абсолютно обычное. Никаких тренировок, никаких признаков каких-либо особых способностей. Он был просто мальчиком из Двенадцатого дистрикта, который умел печь хлеб и украшать торты.

— И что изменилось? — спросила Китнисс.

Хэймитч и Цинна переглянулись, и в этом взгляде было что-то похожее на растерянность — выражение, которое Китнисс редко видела на лице своего ментора.

— Мы не знаем, — признался Хэймитч. — Может, что-то случилось на первой арене, чего мы не заметили. Может, это какая-то реакция на стресс, которую никто не мог предвидеть. Может... — он замолчал, словно не решаясь продолжить.

— Может что?

— Может, он всегда был таким, просто это никогда не проявлялось, потому что не было нужды, — закончил Цинна. — Как огонь, который тлеет под углями и вспыхивает только когда получает достаточно воздуха.

Китнисс слушала, и её разум отказывался принимать то, что она слышала. Пит, её Пит — тот, кто помогал ей, когда она умирала от голода, тот, кто признался в любви к ней на всю страну, тот, кто держал её за руку ночами на арене, когда кошмары становились слишком сильными — этот Пит не мог быть тем человеком, о котором они говорили.

Но записи не лгали. Цинна показал ей — на планшете, который принёс с собой — и она смотрела, как знакомое лицо с незнакомым выражением двигается сквозь улицы Капитолия, и каждое движение было смертью, и каждый шаг был шагом к чему-то, чего она не понимала.

— Что бы это ни было, — сказал Хэймитч после долгой паузы, — мы можем только быть благодарны, что это случилось. Если бы не его... способности, он был бы мёртв или в камере Капитолия прямо сейчас. А так — он жив, он на свободе, и он создаёт Сноу больше проблем, чем вся наша организация за годы работы.

— Это не значит, что мы понимаем, что происходит, — добавил Цинна. — Но иногда нужно просто принять подарок судьбы и не задавать слишком много вопросов.

— Это не подарок, — сказала Китнисс тихо. — Это... я не знаю, что это. Но он не был таким. Он ведь очень добрый внутри.

— Может, он всё ещё добрый, — Цинна сжал её руку. — Просто теперь он добрый и смертельно опасный. Это не обязательно взаимоисключающие вещи.

— Есть ещё кое-что, — сказал Хэймитч после паузы. — Твоя семья. И семья Пита.

Китнисс почувствовала, как её сердце сжалось.

— Что с ними?